– О! Кислый! Ёмана, – как-то уже по-доброму удивился Ивашка. – Ты, шо ль? Здорово!
Кислицын подошёл к солдату, и они хлопнули ладонями, пожимая друг другу руки.
– Тебя, прям, не узнать, – восхищённо произнёс солдат, выгнув губы, и показал на себе, что парнишка поздоровел, пока они не виделись, погладив ладонями по якобы большим виртуальным грудным мышцам и бицепсам. – Красавелло!
– Ну да, – засмущавшись, хохотнул Кислый. – Мне же тоже скоро служить. Готовлюсь.
– А чё, есть кто из наших-то? Ёмана, – уже по-приятельски спросил дембель у Кислого, обняв его одной рукой за шею и присаживаясь вместе с ним на диван. Затем начал перечислять: – Банан там? Бивень? Салик?.. – он задумался на секунду и достал из кармана сигареты. – Будешь?
– Не-е, спасибо. Не курю, – улыбнулся Кислицын. – Банан переехал вроде куда-то… Даже не знаю куда… – он пожал плечами. – Бивень в армейке служит. А Салик… – Кислицын задумался и, снова пожав плечами, добавил: – Я хрен его знает, где он…
– А Писягин где? – прикурив и зажав фильтр сигареты зубами, выдыхая густую струю дыма, спросил дембель.
– Писягин служит, а Салик на тюрьме чалится, – сказал кто-то из ребят, стоявших у стола.
– Это кто там пукнул?.. – снова грозно спросил дембель и поманил рукой. – Подь сюды.
Подошёл Слава Антонов.
– Здорово, – тихо сказал Ивашка и подал руку. – Садись! – предложил он по-доброму и похлопал рукой по дивану рядом с собой, приглашая присесть. – Да всё, расслабьтесь вы! Садитесь все, пацаны. Вы же «Птицы» мои, да?
Ребята зашумели. Отовсюду послышались подтверждения: «Да», «Птицы» и тому подобное. Все стали расходиться по комнате и занимать места на диванах и стульях.
– Ну вот, вы же стая моя молодая! – добродушно раскинув руки, с улыбочкой подытожил дембель. – О! А этот… как его? Пономарь-то где?
– Я Пономарь, – хмуро ответил Дима.
– Ты Пономарь? – удивился дембель.
– Ну да.
– А-а-а! Ты младшой, что ли? – догадался Ивашка. – А Михон-то Пономарь где?
– Миша служит ещё, – так же угрюмо проговорил Дмитрий.
– Ну-ну! И чё? Иди сюда-то, – солдат нетерпеливо подозвал к себе Пономаря-младшего. – Он же раньше меня служить-то ушёл! Э-э-э… Точнее, мы в один день… Сегодня же седьмое? – вдруг округлив глаза, спросил он, и, не дождавшись ответа, продолжил своё рассуждение. – Седьмое. Значится… сёня ровно два года – семьсот тридцать дней в сапогах! – он поднял палец вверх. – То есть… – он опять смутился. – Сегодня, конечно, ещё месяц до двух лет не хватает. Седьмого июня два года будет. Но я в отпуске-то не был, ёмана, поэтому раньше на месяц дембельнулся. А он чего, в отпуске был, что ль?
– Не. Не был, – ответил Дима Пономарь. – Он матери написал, что после Дня Победы вернётся. Там парад у них, то-сё.
– А-а-а-а! – прохохотал Ивашка. – Лошара, блин! Залётчик, походу! Ёмана.
– Да не, он не залётчик, – опроверг Пономарь-младший. – Он, наоборот, там, отличник! Старший сержант!
– О-о-о! Старшой! – с уважением понизив голос, удивлённо проокал Ивашка. – Десантура! Ёмана. Все дела! Ну короче! – он хлопнул в ладоши. – Мы же, как в «Железку»-то на сборник[5 - Сборник – сборный пункт в военкомате города Железнодорожного.] приехали, его сразу же в этот же день в команду забрали. Дерзкий такой, ёмана, летёха за ними приехал. Я б ему всёк, если б он на меня так орал, – Фёдор Ляксеич довольно заулыбался, потирая кулак об ладонь. – У нас в Удельной-то таких не было. Там у нас вообще нормальные «шакалы»[6 - В солдатской среде «шакалами» называют офицеров.] были. Ну так вот, ёмана в рот! – он хохотнул из-за получившейся рифмы и продолжил: – Его-то забрали, а я почти неделю ещё там «гнил». Ёмана. В наряд попал, в столовую. Тарелки эти сраные нескончаемые моешь-моешь! Моешь-моешь! А они всё не кончаются. Писец вообще! Ёмана. Будете в «Железке», лучше в наряд по столовой вообще не попадать! Хотя от вас там ничего зависеть не будет! – он зло захохотал. – Ну короче! Он же, ёмана, получается, седьмого должен уволиться. А если сержант, так ещё пять суток к отпуску добавляют. Значит ещё раньше, – дембель угрюмо задумался. – А я-то ведь только двенадцатого в часть попал. Но у меня там за караулы и за другие там ещё отличия трое суток к отпуску добавили. Ёмана. Вот я в отпуск-то не ездил, меня раньше на месяц значит отпустить должны плюс три дня за караулы. Вот завтра должен был уйти. А меня ротный сегодня отпустил. Нормальный мужик вообще, ёмана! Завтра там не до меня им будет, к параду готовиться надо. Строевые смотры там, ПХД[7 - ПХД – парково-хозяйственный день. Обычно проводится по субботам или в предпраздничные дни. В этот день везде: в казармах, на складах и в других помещениях, и на территории воинской части, наводят порядок (генеральную уборку). Солдаты в шутку расшифровывают так: «полностью хреновый день».], ёмана. Все дела. А я уже, – он вдохнул полной грудью и прорычал, подняв руки вверх: – Де-ембе-ель!!!
Все сидели тихонько и внимали дембельским байкам.
– О! А этот… как его? – дембель почесал затылок. – Автокран где? Во! В армию-то не забрали его?
– Н-е-е-е! – радостно заблеял Кислицын. – Не забрали. Он в путяге ещё учится.
– Писец, он – вечный студент! – хохотнул Фёдор Ляксеич. – Может, его позвать, а?
– Да не знаю, можно и позвать, – пожал плечами Кислый.
– Давай-ка организуй Автокрана сюда, а? – попросил дембель.
– Ага, – согласился Кислицын. – Семён! Сгоняй Крану цинкани, а! Или заскочи к нему вообще.
Стас Семёнов вышел из комнаты.
– А чё, тебе погремуха твоя уже не нравится, что ль? – со скромной улыбкой спросил Сергей Кислицын.
– «Ивашка», что ль? – уточнил солдат.
– Ну да.
– Да… – он угрюмо выдохнул, – называйте как нравится. Просто в армии как-то стрёмно было. А тут меня все так и знают. Везде в уважухе был: и у «Птиц», и у «Бродяг», и даже у ильинских. Вы-то с «Бродягами» контачите сейчас?
– Ну, так… – задумался Кислый. – Не срёмся и ладно. А раньше, бывало, и бились с ними.
– А чё тут, в подвале-то, только «Птицы» обитают? – поинтересовался Ивашка.
– Ну да, – твёрдо ответил Сергей и добавил с армянским акцентом: – Остальные на хер идут!
– О! А есть гитара у вас? – спохватился дембель и, прикрыв глаза, пропел несколько строк из самой любимой дембельской песни про то, как дембеля в родные края уезжают и везде шатаются весёлые и пьяные, отмечая свой праздник. – Ну, чё, есть гитарка-то? – довольно выдохнул он.
– Не, здесь нет, – сказал Кислицын. – Но, у этого… как его?.. – защёлкал он пальцами. – У Гогена есть! Где ты, Гога? – поискал он глазами приятеля. – Сгоняй за гитаркой, а?
Игорь Смертин, или Гоген, как его все звали (производная от – Гоша) – парнишка небольшого роста с чуть косыми от природы глазами, встал со стула. Опасливо обходя военного и кося на него свой взгляд, направился к выходу.
– Э! Братан! Споём? Да? – позвал его дембель и спел несколько строчек про караван, который идёт по зыбучим пакистанским пескам и везёт анашу.
– Ага. Ну да, – быстро закивал косой и поспешил выбежать из комнаты.
– О, Кислый! – вдруг вспомнил Ивашка. – «Ракета» есть?
– Какая «ракета»? – не понял Сергей.
– Ну… «ракета»! Ярый-111: фсщ-щ-щу… – изобразил дембель рукой полёт ракеты. – За водярой кто-нибудь слётает?
– А-а-а… – понял теперь Кислицын. – Ну да, а чего нет-то? Вон! Пономарь, сгоняешь?
– Угу, – промычал тот.
– Не! – запротестовал дембель. – Пономарь пусть останется. Про братана про евоного потрещим. Вот ты! – он указал на Антонова. – Сгоняй, братуха!
– Как пришёл – так «петушня», – оскорблённо сказал Антонов. – А как за водярой – так «братан».
– Да хорош те! Ёмана. – добродушно воскликнул дембель. – Я пошутил, чтобы напугать вас. Не обижайся. Я думал, мож, тут чужие какие-нить сидят. Хер знает! Два года прошло. Ёмана.
Он достал пачку денег, отсчитал несколько красных червонцев и сказал:
– Во! Пузыря два возьми! И закуси! Колбасы там, хлеба… Можно ещё огурчиков, помидорчиков там. Ёмана…
Слава Антонов ушёл за покупками.
– А чё, там дедовщина-то есть? – задал вопрос Кислицын.
– Дедовщина-то? – задумался дембель Ивашка. – Е-е-есть. Куда ж без неё? Ёмана. Ну как есть? Есть, конечно. Но без неё-то, ёмана, ещё хуже. А так-то приколы там всякие. Вождение там, например, сдавать, ползком между кроватями: когда поворачиваешь – «поворотник» включаешь, короче, ёмана!
Он поморгал одним глазом, показывая, как надо делать. Все засмеялись.
– Ну, бывает и по серьёзке: душу там пробить или «лося», – подытожил дембель.
Вернулся Стас Семёнов.
– Крана дома нет! – тяжело вздохнув, констатировал он.
– А-а-а, блин! Ну ладно. Хрен с ним! – расстроился солдат. – Потом увидимся.
– А «лося» пробить – это как? – спросил Кислицын.
Остальные ребята сидели молча, внимательно слушая дембеля. Даже магнитофон потише сделали. Семёнов тоже занял свободное место и уселся слушать старшего товарища.
– Ну как? – задумался дембель. – Вот так руки складываешь, – он скрестил свои ладони и приложил их тыльной стороной к своему лбу, получилось некое подобие лосиных рогов. – А я тебе прям туда пробиваю.
Дембель Фёдор ударил кулаком правой руки в ладонь левой.
– А тебя напрягали «деды»? – снова спросил Кислый.
– Ну, так-то бывало, ёмана, – спокойно сказал Фёдор и снова закурил. – Я, короче, когда в часть-то прибыл, в «Железке» неделю зависал… Да у меня маман там! Ёмана. Договорилась, чтоб меня именно туда забрали. Вот на неделю я и завис. Короче, поначалу-то пипец, конечно, сильно дрючили. Ночами качали. По сто, по сто пятьдесят раз отжимались. Писец, как руки и пресс болели. Недели две нас… – он тяжело вздохнул и задумался, посмотрев куда-то в сторону на пол. – Ёмана! Думал, сдохну я, короче! Одному табло так раскроили. У-у-ух, – Фёдор Ляксеич взялся за голову и, вдруг снова оживившись, продолжил: – Мы, в упоре лёжа, короче, стоим, а он чё-то борзанул, короче, пёрнул там поперёк «дедушки». Ему прям с ноги в табло и прилетело. Там, писец, ёмана, смотреть страшно было: зубы повылетали, щека треснула, аж дёсны видать стало. Его потом месяц в каптёрке держали, чтоб не спалился перед «шакалами». Ну, короче, старлей пришёл – дежурный по части. Все по койкам разбежались. А он идёт, короче, и говорит: «Чё это у вас тут кровь на стене, ёмана, зубы валяются? Уберите, – говорит, – срочно». Потом-то уже такой жести не было, конечно. Так, ёмана, душу пробьют, если косякнул.
– Слышь, Федь, а чё это у тебя волосы-то такие длинные? – вдруг спросил Кислый. – Прям на солдата-то не похож.
– Так я же и не солдат. Я же дембель! Голова-два уха ты! – махнул Федя на Кислого рукой. – Что под шапкой – то моё!
Он взял свою фуражку и, зачесав волосы назад, нацепил её на голову. На затылке из-под околыша выглядывали довольно длинные пряди.
– Ну, вот как-то так! – поворачиваясь затылком к ребятам, чтобы все могли разглядеть, сказал дембель. – Не докопаешься.
– А вон торчат, как тараканьи усы! – усмехнулся Кислицын, потеребив пальцем эти «усы».
– Да это ерунда! – оправдался Ивашка. – Под зимней шапкой вообще не видно. А если что – можно и под пилотку убрать. Он пальцем стал заправлять под фуражку кончики волос. – Вон тут-то коротко пострижено.
Он снова повернулся к Кислицыну своим бритым затылком.
– У тебя же фуражка! – снова усмехнулся Кислый.
– Блин! Да чего ты докопался-то? – нервно сорвав с себя головной убор, возмутился Федор. – Это у парадки фуражка. А у хебчика – пилотка. Мы же в хебчике постоянно ходим, а не в парадке!.. Э-э-э ходили.
– Ну ладно-ладно, я шучу, – засмеялся Кислый.
– Шутник, блин! – не успокаивался дембель. – Ща на очки у меня пойдёшь! – пригрозил он и громко засмеялся.
Через некоторое время вернулся с гитарой Гоген.
– О-о-о-о! – обрадовался Ивашка. – Давай, братуха, садись сюда!
Гоген сел, взяв гитару, чтобы играть, и посмотрел на дембеля.
– Ты куда смотришь? – спросил его дембель.
– На вас, – ответил Гоген.
– На нас? – удивился Фёдор, оглядываясь и пытаясь понять, куда же смотрит гитарист. – Меня тут много стало, что ли? Или ты меня на «вы» называешь?
– Ну да, – ответил косой.
– А-а, – понимающе промычал дембель. – Это я косой? Или ты косой? – скосил он свои глаза.
– Это я, – обречённо выдохнул Гоген.
– Ладно, братух, не обижайся на пьяного дембеля, – извинился солдат, потрепав Гогена по плечу. – На «вы» не надо ко мне! Чё я тебе, прокурор, что ли? На «ты» обращайся. Меня Фёдор зовут! – дембель протянул гитаристу руку.
– Гоша, – ответил Гоген, и они пожали руки.
– Знаешь эту… про дембелей? – спросил Фёдор и снова напел строчку из песни.
– Ну… – замялся гитарист. – Так-то слов не знаю, но подобрать можно.
Сыграли и спели, как смогли, любимую дембельскую песню.
– А вот эту знаешь? Там… типа: роту на обед «дед» с ремнём на яйцах построил. Потом он там стул пихнул и всё такое, а? – задумавшись, спросил солдат и напел мотив.
– А! «Гоп-стоп-стоп, зелень»? Да. Эту играл как-то, – сказал музыкант и попробовал звучание гитары, взяв несколько аккордов.
Гоген сыграл песню про «Зелень». Потом другую. Третью. Дембель всё время спрашивал, знает ли «маэстро» ту или иную композицию. Потом решился сам попробовать, как делать проигрыш на двух басовых струнах, а на второй строчке переходить на бой, и начал играть солдатскую песню с романтикой афганской войны про пакистанский караван.
Остановив игру после первого куплета дембель виновато сказал: – Ах-х! Короче, я слова забыл.
Тут пришёл Слава Антонов с водкой и колбасой.
– О-о-о! – обрадовался дембель и отдал гитару хозяину. – Всё! Давай, братва, подходи! За вас! За нас! За «Птиц»!
