Ловец эмоций

– Не думаю, чтобы какой-нибудь из них был бы достаточно убедительным, – махнула она ладонью, чуть приподнятой над столом.

– Люба, не будьте по-мужски упрямы.

– Почему по-мужски? – усмехнулась она.

– Но ведь ваш муж упрям.

– Откуда вы взяли?

– Думаю так, глядя на вас. Есть такое понятие как «меловой круг». И вы, по-моему, нарисовали вокруг себя такой круг, в котором отрекаетесь от собственного «я». Перечеркиваете себя. А от семейной жизни у вас осталось лишь одно чувство – чувство, причиняющее боль.

– Вы очень странный больной, – прищурившись, рассудила Люба. – И суждения ваши больше женские, чем мужские. Такое впечатление, точно вы и вправду читаете чужие мысли. Да, когда-то шла счастливой дорогой, а теперь вот в грязи завязла.

– Когда же эта грязь появилась? – осторожно спросил Денис.

Люба несколько мгновений молча рассматривала Дениса, будто оценивая риск открыться душой перед этим сторонним человеком. И поток ее чувство подсказывал о рождении некой живой нити с ним, по которой можно пустить все свои откровения, которые тщательно она уберегала от других.

– Все началось зимой, – доверительно начала она свою историю. – Нет, раньше, прошлой осенью. Началось в тот самый день, когда уволили мужа по сокращению штата.

Этим вечером случилось то, на что Люба и не рассчитывала, чего не могла предвидеть. Войдя в квартиру, она сразу почувствовала что-то неладное. Это неладное стиснуло ее с такой силой, что даже кольнуло сердце и она невольно затаила дыхание, опасаясь повторения болезненного внутреннего разряда в груди.

«Андрей», – позвала она негромко мужа. Странно, но ответа не последовало, хотя неряшливо брошенные ботинки в углу прихожей, табачный запах, исходящий из кухни, свидетельствовали о его присутствии. Прислонившись к стене, она освободилась от туфель, машинально просунула отекшие ступни в разношенные тапочки, направилась в кухню, свесив голову к левому плечу, заранее высматривая супруга.

Раздетый по пояс, он сидел за столом, уставившись стеклянным взглядом на почти пустую бутылку водки. Рядом на клеенке – надкусанная котлета и наполненная с мятыми окурками пепельница. «Вот те раз, – изумилась Люба. – Чего это ты в одиночку пьешь?» Она собралась уже было устроить ему хороший нагоняй, но, пристально приглядываясь к Андрею, в ней крепла мысль о каком-то свалившимся на них горе, и потому резко осадила себя.

– Андрюша, случилось что? Ну, говори же, не молчи.

– Случилось, – неожиданно прорычал он. – Выперли меня с работы.

Андрей, как представлялось Любе, был человеком, который всегда умел постоять за себя. К тому же он никогда не раскисал, и был для нее воплощение энергичного, деловитого, и потому надежного мужчины.

«Ну что же убиваться из-за этого? – с облегчение выдохнула она, подумавшая уже про себя, что свершилось нечто трагическое с матерью Андрея, с трудом передвигающейся после второго инфаркта, требующей постоянного ухода, отчего у Любы нередко возникало чувство, будто свекровь полностью владеет ею и всем, что принадлежит ей, – мыслями, чувствами, свободной минутой, наконец. – Ты у меня умница, найдешь другую работу. И еще лучше прежней», – утешала она.

Обычно Люба с поразительной быстротой схватывала все, что было у Андрея на душе, все, что он хотел выразить, прислушивалась к нему и многое слышала. Он всегда мог надеяться на то, что будет и понят ею и покрыт ее лаской. В такие минуты она привлекала его к себе, нашептывала утешительные слова, целовала, поглаживая по голове, а он слушал ее простые слова и его переживания остывали, превращаясь в незначащие проблемы по сравнению с величайшим счастьем разделять любовь с такой удивительной женщиной. И потому был бесконечно благодарен ей за этот ее удивительный дар.

Она подошла к мужу, протянула руку к его голове, намереваясь привычно проникнуть пальцами в его упрямые, с вихрами волосы, но он резко отпрянул назад и злобно крикнул: «Не тронь меня! Не до тебя сейчас».

Застыв с вытянутой рукой, Люба широко раскрыла от изумления глаза. «Не говори так, прошу тебя», – ответила она почти шепотом, растерявшись от больно ударивших ее слов. Глаза Андрея горели каким-то особенным блеском, блеском ненависти что ли, отчего где-то внутри у нее шевельнулось подозрение, уж не нарушилась ли работа его разума.

«Ты что?» – она потрясла его за плечо, как бы приводя в сознание. Он отдернулся, точно от электрического удара, вскочил со стула с криком «Отвяжись, сказал!», с силой отпихнул ее. Она попятилась, теряя равновесие, ударилась головой о стену, упала. Андрей выскочил из кухни, а она сидела на полу, растирая затылок. Слезы боли и обиды обожгли лицо. Многое она могла ожидать в своей судьбе, но допустить, что муж поднимет на нее руку … Никогда. На цыпочках ходила мысль – протрезвеет утром, извинится. Но наступило утро, а ничего такого не случилось.

Так уж вышло, что и Андрей не избежал обычной участи многих безработных, на своей шкуре познавших, как устроена эта самая рыночная экономика, и не находящих для себя полезных рецептов для достижения успеха. С каждым днем он становился все более грубым, замкнутым, начал пить.

С тех пор Люба обнаружила склонность мужа к спиртному, она призывала его взять себя в руки, не опускаться, перестраивать себя заново, но он противился контролю над собой в какой бы то ни было форме, грубо прерывал всяческие попытки обсуждать его поступки. Завоевывая таким образом свободу, у него вошло в привычку распускать руки, грязно ругаться. Что уж говорить о том, что не хватало ни ума, ни силы воли вернуть в себе того прежнего Андрея – веселого, остроумного, чувствующего себя со всеми легко в любом обществе. Мало того, как подсказывала Любе женская интуиция, он уже имел на стороне несколько романов, но она уже не ревновала. Внутри нее все уже остыло.

Они прожили полгода без любви. К концу зимы супружеские отношения потеряли какую-либо чувствительность. Люба все менее обольщалась надеждой на ее возрождение, ее брада досада на собственную глупость следовать по пятам этой надежды, поскольку Андрей продолжал драться и медленно убивал ее – эту надежду – каждым ударом кулака. Все чаще ее посещали мысли, что лучшая пора жизни уже миновала, и все реже вспоминалось то светлое, радостное, которое они пережили когда-то вместе. Под действием ссор и оскорблений образ любимого мужа потускнел в ее душе и понемногу ее начали овладевать сомнения о пользу прикладываемых ею усилий поддержания утратившего смысл союза с человеком, озлобленным алкоголем. Он, не способный управлять своей волей, сам изобрел легкий способ разрушить этот союз. Ее бесила мысль, что Андрей с таким равнодушием растаптывает останки их былой любви, собственноручно вычеркивает себя из ее жизни. Он грубо проник в ее душу и ограбил ее мечты о женском счастье. Самое худшее уже случилось: прежней души у нее нет. Оказывается, в ее муже были заложены злые силы, недоступные ее пониманию, подсказывающие, что впереди ее ждали многие-многие пустые месяцы – без откровений, без улыбок, без любви. И каждый месяц будет походить на прошлый. А от любви не останется даже блеклой вывески.

Правда, иногда в нем что-то просыпалось, он извинялся, говорил, что не помнит себя в пьянстве, но слова эти не освобождали Любу от затаенного страха перед ним. Временами она ненавидела себя за свой характер, не позволяющий отшвырнуть в ярости мужа, когда он терял рассудок, за глупое бездеятельное ожидание лживого семейного покоя. Вот от этого ожидания она и мучилась больше всего. Конечно, приходилось и ей иногда отвечать жестким словом, но оно не воспринималось разумом супруга, одурманенным водкой. «Неужели я такая ничтожная? – терзала она себя бессонными ночами, – чтобы покорно принимать такие обиды?» Подобная несправедливость все сильнее раздувала ее ненависть к нему. Да еще свекровь все наставляла: «Терпи, не перечь, время все излечит». Но сердцем она понимала: не должно быть так, не положено.

Эти переживания опрокидывали все взгляды и представления о браке, какие сложились у нее до момента, когда Андрей поднял на нее руку. Но на работе она по-прежнему старалась держаться бодрой, жизнерадостной, чтобы никто не видел, как она несчастна. А как бы ей хотелось сказать всем, что счастливее ее нет никого на сете.

Денис слушал Любу и чувствовал, как в его душе все возмущается против дьявола в облике ее мужа. Слушал и представлял все многообразие ее мук – попытки скрыть семейную драму от коллег, потерянный мир, в котором она не находила спокойного угла. Откровенный разговор выворачивал ее наизнанку. Странно, но ей не стоило большого труда откровенно высказывать все этому ночному больному. А она все говорила, наговаривала, наматывала, словно нитку на клубок, слова, освобождающие ее от накопившейся боли. Вдруг речь ее внезапно оборвалась, будто споткнулась обо что-то.

– Господи! Что это я? – очнулась она. – Не слушайте меня, всякую чушь наговорила, – она приняла вид сердитого ежа, выпустившего колючки.

– Бедная Люба, – Денис раскачивался на стуле, глядя себе под ноги. – Сколько же вы натерпелись. Я очень сочувствую вам, я так … так … – он закрыл глаза и несколько раз ударил себя кулаком в грудь.

– Зато накопила изрядный жизненный опыт, – печально ухмыльнулась она.

– Зверь не обижает так свою подругу, – жестко чеканил слова Денис. – Но и у вас зверь особой породы. Значит, уверился, что получил право быть вас, когда ему вздумается, что не получит сдачи? Так дайте ему сдачу.

– Вы что? Предлагаете драться с ним? – возмутилась Люба.

– Я предлагаю вам избавиться от этого недочеловека. Я думаю: настал миг, когда вам надо спустить курок.

– Курок? Вы в своем уме?

Она представила, как ее палец уже лег на спуск воображаемого оружия, и передернулась не вольно от этой невероятной сцены.

– Это метафора, образное выражение, – поспешил объясниться Денис. – Согласитесь: задолго до той минуты, когда мы начали этот разговор, вы уже знали, что рано или поздно должны принять решение расстаться с этим … Извините, не хочется использовать в вашем присутствии крепкие слова. Вот этот синяк, – он перевел взгляд на ее висок, – вы должны сказать себе, что это последнее оскорбление, которое он нанес вам. Правда, если …

– Если? – насторожилась Люба.

– Если вы сами не смиритесь принимать себя за грязь на его ботинках. Тогда и противиться бесполезно. Новое счастье к вам никогда больше н6е постучится. Он же просто паразитирует на своих пороках – на пьянстве и распущенности, – вместо того, чтобы найти силы для освобождения от них. Среди людей существует такая закономерность: слабый выезжает за счет сильного. В вашем случае вы – сильная. Зачем же идти на бессмысленное существование только ради того, чтобы показать, сколько вы можете еще вынести его измывательства?

– Что мне перечеркнуть шесть лет жизни? – с сомнением спросила себя же она.

– Перечеркнуть! – Денис повысил голос.

– Тише, – зашипела на него Люба.

– Перечеркнуть, – шепотом повторил Денис. – Эти шесть лет теперь вам ни к чему. Скоро и совсем жалеть о них не будете.

Слова его наполняли Любу новым светом и прозрением. Она съедала его глазами, будто ждала того часа, когда кто-то даст ей знак, что настала пора освобождения от ненавистного ей существа, значащегося ей родным только по фиолетовому штампу в паспорте. Этот парень с перебинтованной головой прав: когда-то она должна сказать «нет» мучительно тяжелому течению своей пустой жизни. Она заслужила право дать сдачу, пришел ее черед ответить достойным поступком. На ее лице выражение озабоченности постепенно сменялось озарением. Действительно, она не ощущала больше желания завязывать непрочные узелки на уже разорвавшихся отношениях с Андреем.

– Нет, это не просто, – она вздохнула и задумалась в предвидении всех возможных реакций мужа.

– Не сложнее, чем наслюнявить и заклеить конверт, – убеждал ее Денис.

– Странно, – тихо произнесла она.

– Что странно?

– Я тоже часто об этом думала. Стыдно признаться, даже молилась.

– Оставьте молитвы. Не существует каких-либо небесных сил, которые помогут вам реально справиться с вашей бедой. Ну, по крайней мере, пусть с колокольным звоном плывет хоть ваша вера в лучшее завтра.

– Трудно обрубить все, – выдохнула она.

– Да, это трудный шаг, – подтвердил он. – Но вы же понимаете, что другого способа разрешить этот конфликт не существует. Вы только будете разрушать себя дальше. Что же это выходит: вы превратились в его руках в послушную глину. Найдите себе достойного вас мужчину.

– Нет уж, больше никого не надо.

– Два снаряда в один окоп не попадают, – уверял Денис.

– Все мужчины одинаковы., – Люба перекосила правую щеку.

– Не скажите, – попытался улыбнуться Денис.

– Было бы болото, а лягушки найдутся. Да и во имя чего? – опять озадачивала себя она вопросами.

– Во имя всего хорошего, что судьба еще притаила для вас на белый день. Во имя вашего будущего ребенка. Неужели вам никто не нравится?

Люба покачала головой.

– Вопрос, как говорится, риторический, – не унимался Денис. – Но у меня есть в этом свой интерес.

– Какой такой интерес? – спросила она и невольно отстранилась от него. «Не свою ли кандидатуру он выдвигает?»

– Если наша любимая медсестра подвергается таким гнусным бедам, то у нее падает настроение. Тогда и нам, простым смертным, хоть ложись и помирай.

Люба не слышала его последний слов. Она прокручивала в себе одни и те же думы. Как ни оскорбительно было для нее сознание, что Андрей ни во что ее ни ставит, она не могла так легко поставит на их браке крест. А почему, собственно не могла?

– Только бы выбраться из этой ямы, – глубоко вздохнула она. – Спасибо вам за участие. – Люба взяла Дениса за руку и все крепче, крепче сжимала ее, передавая этим пожатием молчаливую благодарность. – Не знаю, почему терплю еще.

– Вот и я спрашиваю, – воодушевился Денис, – почему вы только сейчас спохватились? Вы достойны любви и счастья. Что же вам подсматривать чужие радости через щель в заборе?

– Это вы хорошо сказали: «смотреть через щель», – грустно прошептала она.

– Не позволяйте увянуть такому чудесному цветку, – Денис вскинул руки в ее сторону. Она улыбнулась уголками губ, а он продолжал: – И подумайте на досуге о нитке кораллов. Впрочем, вы и без них прекрасны.

После этих слов Люба отвернулась, предательски подступили слезы. В поисках платка она обшарила карманы халата, и не найдя его, прижала к глазам ладони, растерла непрошенную влагу по лицу, замахала рукой в сторону Дениса, давая понять, чтобы он поскорее уходил отсюда.

Он поспешно поднялся, поблагодарил невнятно за угощение, направился по мрачному коридору. Глядя себе под ноги, он отмечал, как его тень вытягивалась, перегоняла его все быстрее. Хоть и в тапочках, но его шаги гулко отдавались в ночной тишине. При этом ему думалось: «Хорошо, что эта ночь уберегает больных от их горя и страданий». Он тихо вошел в палату, накрылся одеялом под предательский скрип кровати. Веки склеивались, мысли разбегались в стороны. То ли устал, то ли лекарство действует …

ТУМАННЫЙ ПЛАН

У Дениса зрел план, как вывести полковника из его грустных дум, переживаний, тоски, утраты родительского общения с позабывшей его дочерью. Надо было каким-то образом предоставить ей активную роль для налаживания с ним ровных отношений, без ссор, изматывающих переживаний. Вот что сейчас волновало его и питало его воображение об осуществлении благотворительного участия в воссоединении родных когда-то душ. Он даже знал, как все это устроить.

Конечно же он запомнил номер телефона дочери полковника, высказанного им вслух при проверке, якобы, его памяти. И всё, казалось бы, обошлось как нельзя лучше: с первой же попытки дозвонится Денис услышал в трубке женский голос. Представившись соседом по палате Валерия Павловича, Денис, различая от волнения собственное сердцебиение, спросил, как он может обращаться к невидимой собеседнице, и услышал в ответ холодное: «Ольга». И лишь по этому краткому слову Денис уже понимал, что докричаться до ее сердца будет сложно. Кричи, не кричи, такая тебя не услышит.

Чтобы не вызвать у Ольги излишних подозрений, Денис лихорадочно рылся в памяти в поиске подходящих слов для подтверждения необходимости и исключительной важности его звонка.

– Валерию Павловичу было бы очень важно ваше присутствие, – начал он осторожно, стараясь сохранять ровность своего голоса.

– Что ему приспичило свидеться? Или уж совсем плох? – равнодушно поинтересовалась Ольга.

– Вашему отцу после тяжелой операции очень плохо, – продолжал Денис, – не знаю, насколько хватит у него сил выдерживать мучительные боли.

– Ну, это не здорово, – насторожилась она. – Мы еще не урегулировали некоторые вопросы.

– К тому же он очень переживает разрыв связи с вами и это доставляет ему дополнительные переживания, – выпалил Денис на одном дыхании.

– Это он просил вас позвонить мне? – безучастно спросила Ольга. У нее появилась смутная догадка насчет звонившего, а догадка эта заключалась в том, чтобы вызвать у нее сожаление или даже, не дай Бог, жалость.

– Нет, нет, – поспешил уверить её Денис, – как можно? Он никогда бы это не сделал. В противном случае он сам бы вам позвонил. Уверяю вас, для таких предположений нет никаких оснований. И ему ничего об этом звонке не скажу. Поверьте, я умею держать язык за зубами.

– Так что вы хотите? – нетерпеливо выпалила Ольга.

– Порой трудно в это поверить, – спокойно продолжал Денис, – но доброе слово, сочувствие может вывести тяжело больного на путь выздоровления. Уверен – вы очень благородный человек и у вас найдутся добрые, нужные слова для вашего отца. Навестите его, пожалуйста. Поверьте, вы очень сейчас нужны ему, он нуждается в вас. Если хотите, его жизнь сейчас в ваших руках. И это не громкие слова.

Денис не знал, как ведет себя Ольга в минуты раздражения и потому прижимал трубку к уху так сильно, что это вызывало боль, но он с нетерпением ждал ее ответа. После нескольких секунд молчания он, наконец, последовал.

– Ну не знаю, – уже более спокойно рассуждала Ольга, – я постараюсь его навестить, но удовольствия мне это, честно говоря, не доставит. Я ведь знаю его как облупленного, упрямый как козёл. Извините за откровенность, – поспешила добавить она.

Денис понимал: мысль о том, что ты знаешь человека лучше всех только потому, что доводишься ему родственником, глубоко неверна. Для этого нужно ещё уметь читать, понимать желания, чаянья, сомнения, переживания этого человека. Но сказать это впрямую Ольге он не мог. Подобные суждения не нашли бы в ней отклик, наоборот, разорвало бы их дальнейшее общение.

– Не могли бы вы навестить его сегодня? – осторожно спросил Денис. – Тут каждый день может быть на счету.

– Что, он действительно так плох? – все еще не доверяла Ольга.

– Действительно, – подтвердил Денис.

Именно так сейчас казалась ему он способен объяснить ей, почему нельзя откладывать на потом посещение отца.

– Или он передумал? – рассуждала она, как бы, сама с собой.

– Вы о чем? – прикинулся недоуменным Денис.

– Так, ни о чем. О своем, – рассеянно процедила она.

Денис удивился тому, как откровенно, даже опрометчиво она выплескивает свои потаенные надежды. Теперь ему, естественно, никак нельзя было показывать, что он в курсе её спора с отцом в отношении дачи.

После непродолжительного молчания Ольга сказала, что если и придет, то только благодаря ее уживчивому характеру. После подобных слов у Дениса по вискам пробежали уже знакомые ему мурашки. Он усмехнулся про себя: «Интересно, в какую колею свернул бы наш любезный разговор, если бы мы оба могли читать мысли и узнали бы правду, что каждый думает о другом?».

И все же, вняв горячим просьбам Дениса, она холодно сообщила, что приедет часам к двенадцати, но ненадолго. А чтобы не терять попусту время на поиски палаты, просила его встретить ее у ворот больницы. Он, разумеется, сказал, что будет только рад помочь.

Случилось то, чего Денис ждал от этого звонка. Вид у него был такой словно он был объявлен победителям какого-то невероятно сложного конкурса. Его переполняла радость от успешного начала реализации его плана, лицо было взволновано. Ему представился случай быть участником великого деяния воссоединения уже было распавшихся мятежных душ отца и дочери,. Он чувствовал прилив гордости от того, что Ольга прислушалась к его совету.

«Отчего в мире так много злобы? – уже спокойно рассуждал Денис, расхаживая по аллее больничного парка. – Отчего все это проистекает? Жизнь дана одна и это не так уж мало. Надо просто жить и не извращать человеческие отношения, не приспосабливать их к низменным интересам отдельных людей. Любовь должна править миром. Кажется, Драйзер сравнил щемящее чувство любви с темной комнатой, где влюбленные ходят, вытянув вперед руки. Я бы только заменил темную комнату на светлую. Влюбленные должны видеть друг друга».

С таким философским настроением Денис мерил шагами дорожку, изуродованную неряшливым асфальтом, и на которую падала тень развесистых деревьев. На фоне зеленой травы пылали желтком одуванчики, запоздалые капли росы питали собой листья, травы. Сквозь высокие, еще голые кроны проступали верхушки высотных зданий и они, словно, плыли за полупрозрачными барашковыми облаками. После однообразия больничной обстановки солнечный мир, в который окунулся Денис, показался ему наполненным лирическим настроением, новизной чувств. «Насколько здесь, – думалось ему, – прекрасней рисованных слащавых пейзажей с опушками и мостиками через тихие парковые заводи. Нет ничего совершенней самой природы».

Он шел и улыбался чему-то далекому, ему одному ведомому. Умиротворенный настрой Дениса внезапно рассеялся, словно туман, от громкого грубого мужского окрика. Впереди метрах в десяти на лавочке сидели трое: женщина, по всей видимости, находящаяся здесь на лечении; мужчина и паренек лет шести-семи. Смело можно было предположить – жену навещают муж и сын. Мужчина был какой-то неопрятный: с рыжеватой щетиной, лицо не содержало следов интеллектуального труда, в поношенном пиджаке, в серой рубашке с заметным масляным пятном и засаленным воротником, с грязью под ногтями. Последнее особенно бросалось в глаза, поскольку он активно сопровождал громкую речь взмахами рук. «Автомеханик», – подумалось Денису о роде его занятий. Женщина, наоборот, создавала приятное впечатление. Среднего роста, с умеренной полнотой, придающей ей только дополнительный шарм, волосы обрамляли слегка посеревшее, видимо от болезни, лицо, ниспадая до плеч. По лбу тонкими паутинками пробегали морщинки, хотя на вид ей Денис не дал бы более сорока. Он отвел бы сейчас ей роль типичной домохозяйки, бесконечно обслуживающей и мужа, и сына, вечно не выпускающей из рук половник, веник, тряпки.

По мере приближения к ним он уловил суть происходящего скандала, причалившего к этой лавке. Женщина грустно сокрушалась о ее разбитой фамильной чашке, сохранившейся еще от бабушки, а мужчина грубо обвинял в этом сына.

– Кто вообще просил тебя лазить в сервант?! – кричал он. – Руки тебе поотрывать за это! Зачем брал, зачем разбил? Даже я ее никогда не трогал.