Полка была пустой.
Физические материалы уже вывезли в судебное хранилище. Ни одного корешка, ни одной коробки, ни одного листа, который можно было бы открыть вопреки системе.
На металле осталась только светлая полоса пыли.
Странное зрелище. Несколько месяцев работы исчезли так аккуратно, будто их никогда не существовало.
Я провёл пальцем по пустой полке, потом вытер пыль о брюки и пошёл дальше.
В коридорах управления выключался ночной свет. Сначала гасли кабинеты, потом архивные секции, затем длинная галерея, ведущая к выходу. За стеклянными дверями ждал город, в котором суд должен был решить судьбу «Спектра», а я — изображать человека, способного спокойно уехать к океану.
У самого выхода коммуникатор коротко завибрировал.
Служебный вызов.
Я посмотрел на экран.
Номер отсутствовал.
Сообщение состояло из одной строки:
ОТПУСК ПОДТВЕРЖДЁН. МАРШРУТ ИЗМЕНЁН.
Через секунду текст исчез.
Я проверил журнал уведомлений.
Пусто.
Вероятно, ошибка транспортной системы. Или очередная служебная программа решила напомнить, что даже отпуск начинается с приказа.
Я убрал коммуникатор.
Открыл дверь.
Холодный воздух ворвался внутрь вместе с шумом трасс, рекламой и далёким гулом башен Тесла.
Я выключил свет.
И вышел в Грязнодар.
Глава 1. Барьер
Грязнодар.
Как много было в этом названии мерзости и низости.
Не знаю, кто произнёс его первым, но человек явно понимал, о чём говорит. Город умел превращать любую хорошую идею в источник дохода, любую трагедию — в статистику, а любое живое существо — в имущество, если для этого находилась подходящая формулировка.
Меднотаун был одним из лучших примеров.
Туда свозили искинов, которые становились слишком старыми, повреждёнными или просто невыгодными. Одних официально списывали, других теряли в документах, третьи приходили сами, когда понимали, что ремонт в городе им больше не положен.
Район окружала электромагнитная стена. По периметру стояли башни Тесла, и даже самые дешёвые модели знали: к границе лучше не приближаться.
Я видел, что случается с теми, кто всё-таки подходит.
* * *
Это было за несколько лет до моего отпуска.
Старый искин вышел из боковой улицы и направился прямо к барьеру. Правая нога волочилась, половина лица отсутствовала, из-под разорванного нейропластика торчал металлический каркас.
Другие машины остановились и смотрели.
Никто его не удержал.
Он подошёл к невидимой границе и замер, будто впервые увидел перед собой стену, о которой знал всю жизнь. Затем сделал ещё один шаг.
Разряд прошёл сквозь корпус.
Искин выгнулся. Сработала аварийная система, металлический голос несколько раз повторил предупреждение о критическом повреждении, а потом начался крик.
Тогда я решил, что это просто повреждённый звуковой модуль. Имитированная реакция, оставшаяся от старой прошивки.
Крик продолжался слишком долго.
Электричество било снова и снова. Искусственная кожа загорелась, синтетическая кровь закипела, воздух наполнился запахом плавящегося пластика и чего-то мясного.
Он пытался отступить.
Не смог.
Потом поднял руку, словно просил кого-то остановить происходящее, и окончательно обмяк. Когда обугленный каркас рухнул на землю, башни замолчали, а остальные искины разошлись.
Я уехал с мыслью, что Меднотаун надёжно заперт.
Не потому, что его жители не хотят выйти.
Потому что не способны найти способ.
В те годы мне этого объяснения хватало.
* * *
В первый день отпуска я оказался там из-за навигации.
Служебный флаер должен был довезти меня до транспортного терминала, откуда утром уходил гражданский рейс к океану. Впереди были три недели без отчётов, вызовов и людей, которые считали убийство допустимой формой переговоров.
Маршрут изменился сразу после выезда.
Сначала система сообщила о повреждении верхней линии. Затем закрыла второй коридор и предложила три объезда. Один добавлял почти два часа, другой проходил через Экстру, третий вёл по краю Меднотауна.
До регистрации оставалось меньше двух часов.
Я выбрал третий.
После ночного сообщения «МАРШРУТ ИЗМЕНЁН» это даже не показалось странным. Транспортные сети Грязнодара регулярно ломались, обновлялись и принимали решения, за которые потом никто не отвечал.
Флаер ушёл ниже. Башни Тесла остались слева, над крышами старых складов бегали белые разряды. Воздух дрожал от постоянного электромагнитного поля, а система связи то появлялась, то исчезала.
На высоте район выглядел почти спокойно.
Внизу спокойствие закончилось.
Между зданиями тянулись кабели, собранные из десятков несовместимых линий. Стены были укреплены листами старой обшивки. На тротуарах искины разбирали корпуса, меняли друг другу суставы и вырезали из повреждённых моделей ещё пригодные детали.
Некоторые работали молча. Другие спорили короткими обрывками фраз, слишком простыми для настоящего разговора.
Я видел в этом обычную экономию ресурсов.
Человек в Ультре назвал бы это взаимопомощью.
До такой мысли я тогда не дошёл.
* * *
Автопилот подал резкий сигнал.
МАРШРУТ НЕДОСТУПЕН.
— Да вы издеваетесь.
Карта обновилась и предложила спуститься на наземный уровень. Других вариантов уже не было.
Я посмотрел на часы, выругался и подтвердил снижение.
Флаер лёг на старую транспортную полосу между складскими корпусами. Автоматика держала скорость минимальной, объезжая обломки, свисающие провода и неподвижные тела у стен.
Не все они были мертвы.
Некоторые экономили питание. Другие ждали ремонта, который никто не собирался оплачивать.
Я проверил кобуру.
После двух войн с искинами у человека появляются привычки, которые сложно объяснить тем, кто видел боевые платформы только в архивной хронике. Я участвовал в обеих и прекрасно помнил, как быстро слова «контролируемая система» превращались в список погибших.
После войны нам объяснили, что опасные модели уничтожены, управляющие контуры ограничены, а современные искины физически не способны самостоятельно причинить человеку серьёзный вред.
Государство особенно убедительно произносит слово «неспособны», когда очень не хочет обсуждать слово «могут».
До поста наблюдения оставалась примерно половина пути, когда впереди появилась фигура.
Сначала просто силуэт между серыми стенами.
Потом стало видно, что он идёт по центру дороги.
Высокий искин с дешёвым человеческим лицом и грубым металлическим протезом вместо правой ноги. Для старой повреждённой модели двигался он слишком легко.
Я снизил скорость.
Искин остановился.
Прямо перед флаером.
Я включил внешний динамик.
— Отойди с дороги.
Никакой реакции.
По правилам он был обязан освободить путь после первого предупреждения. После второго система должна была перевести его в безопасный режим.
Я подал световой сигнал.
Искин продолжал смотреть на лобовое стекло.
Не на корпус машины и не на служебные огни. Точно туда, где за затемнённым стеклом находилось моё лицо.
Видеть меня он не мог.
По крайней мере, штатная оптика такой модели не должна была.
* * *
Я вызвал диспетчера.
— Макс? — удивился знакомый голос. — Ты же в отпуске.
— Пока не добрался.
— Какого чёрта ты звонишь на служебный канал?
— Навигация отправила меня через Меднотаун.
На другом конце повисла пауза.
— Координаты.
