– Эй, ты, однорукий, – писклявым голосом обратился мальчонок к пожилому Эрвину и, стараясь подражать взрослым, сплюнул на землю. – Чтоб завтра был со своим комбайном на Востоке. Нам там пшеницу надо скосить.
В этот момент гнев и обида окрасили лицо хозяина дома в кроваво-красный цвет. Казалось, что все мускулы мужского тела сейчас вспучились, до предела натянув кожу. Вены на шее и висках вздулись. Но Эрвин промолчал. Того требовала Каролина, то и дело скрытно одергивая за руку супруга.
– Короче, ты меня понял, – уверенно и нагло произнес тот же писклявый голос, и мальчуган не преминул опять сплюнуть. – Чтоб как штык завтра там был.
***
Этой ночью Эрвин не мог заснуть. Хотел, пытался, но не получалось. Жуткие мысли постоянно лезли в голову. Мужчина поминутно ворочался с боку на бок.
В конце концов не выдержал, вскочил и выбежал во двор. Круторогий месяц освещал ему путь.
Эрвин, крадучись, часто озираясь, приблизился к своему любимцу. В лунном свете его зеленый комбайн блестел как громадный изумруд.
Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, Эрвин достал из кармана складной нож.
– Будут мне еще тут всякие сопляки указывать, – его губы мелко дрожали. – Не на того напоролись. Командуйте другими и в другом месте.
Однорукий зубами открыл единственное длинное лезвие самодельного ножа и с яростью глубоко воткнул его острие в шину переднего колеса. Резиновая камера тут же, со свистом, стала испускать воздух. Эрвин вытащил нож и метнулся к заднему колесу. Все повторилось.
Вот уже которую минуту, более и более впадая в ажиотаж, пожилой мужчина как безумец кружился вокруг комбайна, протыкая и пытаясь вспороть шины всех четырех колес.
Когда-то он остановился и сквозь слезы, с пеной на губах злорадно произнес:
– Так не доставайся же ты никому! Я тебя собрал – я тебя и зничтожу.
Затем, тем же ножом он стал резать ремни. Как же дорого они ему обошлись! За приводной ремень отдал двадцать кур. Годовалым теленком пришлось заплатить за клиновый, приводной и вариаторный ремни. Весь труд пошел насмарку. Все расходы коту под хвост.
– Накосьте выкусьте! – не выпуская из единственной руки складной нож, Эрвин умудрился скрутить фигу в направлении центра поселка.
Напоследок мужчина стал засыпать песок в заполненный до краев топливный бак. С каждой жменей горючее выливалось через горловину. Комбайн буквально истекал соляркой.
К утру Эрвин свершил задуманное. Успокоился и почему-то даже повеселел. Вернувшись в спальню их дома, с порога выкрикнул:
– Мать, собирайся. Мы сваливаем в Германию.
– Тс-с! – цыкнула на него Каролина, протирая спросонья глаза. – Молчи, попридержи язык за зубами. Соседи могут услышать. Ты в своем уме? Ты же еще вчера клялся, что твоя нога не ступит на немецкую землю.
– Weib – баба, – не смей перечить мужу. – Сказал собирайся – значит, надо. Баста! Давай, быстро! Бери документы да самое необходимое.
– А как же скотина, огород? Урожай не собран. А самое главное – хлебоуборка. Как же твой комбайн? Ведь ты больше года над ним, как дитем малым, трясся. Сколько денег на технику угробил.
– Комбайн в хлам! Металлолом. Я его собрал, я его и сгубил. Поломал и испортил все, что можно было. А хозяйство? Так уже сегодня все это у нас Исины отберут. Так что бежать нам надо. У детей в городе перекантуемся.
Каролина понимающе кивнула и стала спешно собирать чемоданы.
– Вот дети у нас молодцы. Как в воду глядели. За спиной у настырного отца нам заграничные паспорта оформили…
***
Утро понедельника изначально оказалось тревожным. Еще в окно своей спальни Дамежан заметила, как низкие белые тучи сплошь затянули небо.
– Как же это некстати во время жатвы, – сидя на кровати, хозяйка дома умоляюще подняла руки к потолку. – Пожалуйста, будь милостив к нам!
Подоив корову и выгнав в стадо коз и овец, Дамежан задержалась возле калитки своего двора. Высоко задрав голову, она рассматривала небо, невольно крутясь как юла вокруг своей оси. Светлые облака сейчас напоминали пенистые морские волны, которые наяву казашка никогда еще не видела. Разве что только по телевизору. Своей темной бездной они даже на экране обычно вызывали в женской душе страх и трепет. В небесных же волнах было меньше угрозы. Сквозь облака просвечивалась воздушная высь и необозримое пространство. Это успокаивает и даже воодушевляет.
В какой-то момент Дамежан опустила голову, и ее взгляд случайно наткнулся на подворье соседей. Комбайн Эрвина стоял на том же месте, что и в субботу днем.
– Да как же так! – громко вскрикнула Дамежан. Плотнее завязывая было спавший на плечи платок, она решительно направилась к смежному дому. – Обещал ведь. Свою единственную руку протянул в знак согласия. Эрвин, выходи, разбираться будем!
Во дворе соседа было пусто. Ни одной живой души. Двери сарая закрыты. Оттуда раздавалось недовольное визжание, видимо, некормленых свиней и многократное кукареканье петухов. Рядом с сараем, под навесом, мычала недоеная корова.
– Вы что там, все пьяные? Все еще дрыхнете? – возмущалась пожилая казашка, подходя к высокому крыльцу.
– Үйде кім бар? – окликнула она, спрашивая, есть ли кто дома.
В ответ тишина. Лишь сейчас Дамежан заметила, что на дверях висел огромный ржавый замок.
– Что-то здесь не так, – задумчиво произнесла она и поспешила на противоположную сторону улицы.
– Үйде кiм бар? – постучалась Дамежан подобранной на дороге палкой в калитку дома семьи Фишер.
– Доброе утро, Батыр-ана, – раздался в ответ заспанный голос хозяйки дома.
– Люба, позови Федьку. У меня к твоему сыну дело есть.
– Так его нет. Еще вчера на Восток уехал. Потихоньку, на комбайне, своим ходом. Кому-то там сегодня пшеницу косить надо.
От испуга Дамежан даже ойкнула. День начался с сюрпризов и явно не по ее плану…
***
Напротив села Ақкемер на крутом изгибе реки, вдоль обрывистого известнякового берега с одной стороны и пологого песчаного с другой, на сотни метров тянется полоса мелководья. Прибрежье здесь абсолютно голое: ни деревца, ни кустика, ни камышинки и ни одной тростинки. На этом участке Илека из года в год весеннее половодье устраивает страшные и опасные водовороты. В пучине темно-бурых вод и ледяных глыб перемалывается все и вся. Не самый подходящий уголок для многолетних растений. Бурные вихри паводков смывают и уносят с собой плодородную почву. На пологой стороне не растет даже трава. Широкий песчаный пляж.
Максимум по колено глубиной ровное дно мелководья усыпано хрустящим, желтым, похожим на зерна пшеницы песком и мелким гравием. Течение практически отсутствует, хотя неподалеку отсюда на дне реки бьют многочисленные родники. В тихой зеркальной глади воды отражается голубое небо, придавая ее поверхности бирюзовый цвет.
Летом на перекате охотно резвится сельская ребятня. Для них должно быть настоящим блаженством – среди жары нырять и плавать в освежительной своей прохладой воде. Подобно подрастающим гусятам и утятам, наверняка забывая о времени и о пространстве, малышня плескается на речке с утра и до позднего вечера. И только лишь чувство голода на закате дня в состоянии разогнать их по домам.
Вооружившись обрывками тюлевых занавесок, а то и просто используя свои платьица да рубашонки, детвора на отмели часто охотится за пескарями.
Поблескивая своей чешуей, стайки мелких рыбешек юрко снуют вокруг и внутри наполовину занесенной песком огромной ржавой трубы. Неестественный для общей природной идиллии кусок металла является свидетелем неудачной попытки соорудить тут переправу. Очередной паводок снес и размыл высокую глиняную дамбу, погнул и развернул наискось по течению проточную трубу плотины.
Насколько помнят старожилы, здесь всегда находился речной брод. Пешком, на подводах, а позже уже и на тракторах да грузовиках сельчане в этом месте переправлялись на другую сторону Илека, в направлении населенных пунктов Восток, Левоневское и Шевченко.
Утренние облака над Ақкемером оказались случайными, заблудившимися небесными овечками. Погоняемые лучами палящего августовского солнца, они очень быстро разбежались по бескрайнему казахстанскому поднебесью. День обещал быть жарким.
На достаточно высокой скорости с барабанным ревом мотора брод стремительно миновал красный мотоцикл. Утопая почти по середину колес, карданный «Восход» лихо и уверенно рассек толщу воды, поднял целый фонтан брызг и оставил за собой водяные бороздки. Игравшие на мелководье дети с визгом бросились врассыпную.
В клубах дыма, отфыркиваясь, мотоцикл с трудом одолел крутой подъем в низине между двумя высокими известняковыми кручами и двинулся по уходящей в степные холмы извилистой дороге. Столб пыли сопровождал его.
Порывом ветра с головы Дамежан снесло легкий ситцевый платок. Но она, кажется, даже не обратила на это внимания. За рулем сидел сорокашестилетний Сагын. Мать с сыном мчались на Восток.
Хотя мчались – это громко сказано. Они спешили, насколько это было возможно. Колея глубоких гусеничных следов, видимо, еще весной по глинистой влажной земле прошедшего здесь трактора под летним солнцем настолько окаменела, что дорога походила на стиральную доску. На ухабах так трясло, что Сагын с трудом удерживал руль мотоцикла.
Пришлось свернуть и ехать по непроторенной степи, в промежутке между дорогой и сжатым полем, которое вкривь и вкось располосовали линии примятого колесами машин жнивья.
Лето было на исходе. Жара последних месяцев донельзя иссушила степь. Придорожная полынь пожелтела и стала жесткой, как проволока. Лишь изредка пустынную дорогу перебегали серые суслики и маленькие зеленые ящерицы. Только однажды, практически из-под колес ехавшего мотоцикла, вспорхнула напуганная куропатка.
Когда-то уже издалека показалось расположенное в широкой низине пшеничное поле. Там сейчас работал красный комбайн. Вблизи припарковались два грузовика и полевой окраски уазик. Между ними виднелись темные фигуры пятерых мужчин.
«Восход» по бездорожью направился навстречу двигающемуся комбайну.
Не доезжая, Дамежан чуть ли не на ходу соскочила с мотоцикла. Простоволосая, маленького роста женщина выбежала на пшеничное поле. Высокие стебли хлебного злака доставали ей до груди. Раскинув в стороны руки, Батыр-ана храбро направилась наперекор огромной машине.
Не сразу, но комбайн остановился. По пояс высунувшись из кабины, молодой белокурый механизатор энергично махал женщине, требуя уйти с дороги.
– Не пущу! – насколько хватало сил и голоса, громко кричала Дамежан. – Это мой хлеб!
Из-за гула работающего мотора вряд ли кто мог услышать ее слова. Низкая ростом Батыр-ана продолжала кричать, бесстрашно приближаясь к зловеще вращающимся мотовилам пятиметровой ширины жатки.
Оставив лежать мотоцикл на краю поля, к матери на помощь спешил Сагын.
Одновременно от группы мужчин возле грузовиков и уазика бегом отделились двое с ружьями в руках.
Молодой Федор не выдержал накала ситуации и заглушил мотор комбайна.
– Феденька, да что же ты творишь? – отчаянно взывала Дамежан. – Соседей грабишь! Неужели ты забыл, как я тебя мыла и кормила, когда твою маму в больнице оперировали?
– Эй, Рыбак, немедленно заведи мотор, – подбегая, злобно крикнул один из молодчиков с ружьями.
– Батыр-ана, так я ж не по своей воле, – слезно оправдывался белокурый парень. – Я же не знал, что это ваше поле. Мне сказали, я и работаю.
– Я верю! – тоже плакала Дамежан. – Ты можешь меня вместе с пшеницей скосить, но я этим бандитам живьем свое зерно не уступлю.
– Немедленно садись за штурвал, – потребовал один из братьев Исиных и навел двустволку на Федора.
С трудом передвигая ноги, задыхаясь и тяжело дыша, к Дамежан наконец-то приблизился Сагын. Белый в лице, он держался одной рукой за левую грудь.
– Сволочи! – едва слышно повторяли его посиневшие губы.
Федор рванулся с места и, виляя, как вспугнутый охотником заяц, побежал в сторону Ақкемера.
– Сукин сын, – выругался один из Исиных и угрожающе крикнул убегающему вдогонку: – Мы с тобой еще поговорим. А про комбайн можешь забыть. Он теперь наш.
Вооруженные молодчики, не оглядываясь, ушли. Было видно, как они сели в уазик. Через минуту колонна из трех машин тронулась в неизвестном направлении.
Как будто он это только и ждал, Сагын вдруг осел и нелепо повалился, подгребая под себя охапку густых стеблей зрелой пшеницы. Подозрительно раскинув руки, мужчина лежал на золотистом ковре. Дамежан бросилась к сыну и склонилась над его уже бездыханным телом…
На следующий день в привокзальном саду станции Ақкемер, недалеко от разрушенного фонтана, обнаружили повешенным на старом карагаче тело совсем еще юного Федора Фишера.
Ищи ветра в поле
В далеком 1944 году трехлетний Муса единственным из всей семьи пережил депортацию в Казахстан. Полузамерзшего ребенка вместе с умершими дедом, мамой и сестрой выбросили из эшелона депортированных чеченцев вблизи железнодорожного узла Кандагач. В груде окаменелых на холоде трупов его случайно нашел местный житель. На тот момент еще бездетные Мырзаш и Дамежан не только спасли, но и усыновили мальчика. Правда, его настоящее имя никто так и не узнал.
Мырзаш назвал сына Нохчо, потому что ребенок с первых дней постоянно твердил это слово. Пройдут годы, настанет время, и отец расскажет парню всю правду. Скрывать-то все равно было бесполезно. Внешне Нохчо не только не походил на своих приемных родителей и братьев, но и сильно отличался от приютивших его казахов: высокий, широкоплечий, с рыжими завивающимися волосами, широкоскулый и с большим орлиным носом. Настоящий горец.
Когда-то поселившиеся в ауле чеченцы пояснили Мырзашу значение слова «нохчо», или, правильнее сказать, «нохчий». Им окажется самоназвание народов, носителей нахских языков: вайнахов Чечни и Ингушетии. Но менять имя и национальность шестнадцатилетнему парню, у которого на руках уже был паспорт, не стали.
Чеченцы и так приняли Нохчо в свою семью. В старших классах Аккемирской средней школы он познакомился с очаровательной и гордой Жовхар. Еще до армии по всем правилам и традициям чеченского народа попросил у ее родителей благословения, а после двух лет срочной службы в десантных войсках вернулся в Аккемир и сразу же женился.
Во многом именно развал советской страны подстегнул желание, а порой и насильственно заставил многие народы вернуться на их историческую родину. Родственники со стороны Жовхар, а с ней и Нохчо, тоже уехали жить в Чечню…
Пятидесятилетний родственник из далекого Грозного буквально в последний момент успел добраться на похороны своего не кровного брата Сагына.
Нохчо не узнал обезлюдевший поселок. Несколько десятков людей, а это были теперь почти все жители некогда многотысячной центральной усадьбы совхоза «Пролетарский», в тот день вышли на центральную улицу. Ақкемер одновременно прощался с двумя односельчанами.
Среди участников похорон не было ни одного из так называемых братьев Исиных. Народ шептался, что даже женщины и дети этих семей прошлой ночью тайно покинули родное село.
Во главе первой, чисто мужской колонны на деревянном атағаше несли завернутое в ковер тело Сагына. Врачи установили, что у 46-летнего мужчины оторвался тромб.
Чуть поодаль, тоже не спеша, двигалась похоронная процессия, в своем большинстве состоящая из женщин и детей. Первой шла мать умершего. Люба Фишер сама несла деревянный крест на могилу сына. Рядом с ней шли девочки с парой самодельных разноцветных бумажных венков и букетами нераспустившихся астр. Эти цветы в поселке всегда высаживали позже всех, надеясь предугадать роспуск бутонов непременно на первое сентября, обязательно к началу нового учебного года.
Четверо молодых мужчин с нарукавными повязками из белых вафельных полотенец на плечах несли открытый гроб с телом Федора. Вслед за ними двое мальчиков-подростков вели велосипед, положив на его руль и сидушку крышку гроба.
Когда похоронное шествие в середине Ақкемера поравнялось с привокзальным садом, Нохчо неожиданно и во всеуслышание несколько раз подряд громогласно прокричал:
– Эй, слышите, сборище Исиных! Невинные жертвы требуют возмездия. Я вызываю двоих из вас на смертный бой…
На исходе лета еще задолго до полуночи улицы села Ақкемер оказались пусты и темны. Ни в одном домике, ни даже в самом маленьком одиноком оконце не засветился керосиновый фитилек, не говоря уже о полноценном электрическом освещении.
В это мгновение постороннему созерцателю могло показаться, что на спящее село опустилось огромное чернильное небо. Поднебесье буквально пульсировало от дрожащих низких звезд.
Выглядело так, будто необычайной густоты тянущийся через весь небосвод яркий млечный путь зацепился за верхушку строящегося в центре поселения минарета. Вокруг сияющего своей новизной огромного голубого купола молебного сооружения небесные самоцветы создали божественное ожерелье.
Гораздо ниже звезд, будто лежащая на верхушках деревьев ближайшего привокзального сада, светила полная луна.
Многолетние высокие деревья круглого сквера каким-то чудом оказались нетронутыми в вихрях беспредела последних лет. Ведь давно уже вырубили на дрова совхозные яблоневые сады. Остались лишь низкие пеньки от стройных и высоких когда-то тополей, некогда украшавших улицы села. Сожгли в печах крашеные заборы палисадников.
На счастье, самому зеленому уголку Ақкемера покровительствовал лично имам строящейся напротив новой мечети. Как будто только страх и лишь единственно страх перед карой Всевышнего еще сдерживал полную анархию.
Односельчане и в будущем будут неустанно благодарить духовного человека за то, что он спас от уничтожения привокзальный сад.
Ведь практически для каждого из аккемирчан эта круглая поросшая десятина что-то да значила. Будь это детские воспоминания о когда-то стоящих здесь качелях. Тайны встреч влюбленных пар. Или место уединения в моменты душевных невзгод.
Ну и конечно же небольшой фонтан, долгие годы в летнюю жару неизменно утоляющий жажду и дарящий посетителям сада освежительную прохладу.
В эти минуты в ровном свете луны посреди сквера белели его обломки. Напоминающий своей формой глубокую тарелку, фонтанный бассейн был развален на несколько кусков. Из всех многочисленных ржавых насадок лишь из одной трубы сейчас слабо сочилась, падая редкими каплями, вода.
Ровно в полночь через центральный вход с отсутствующей калиткой вошел высокий мужчина. Он неспешно подошел и остановился у разрушенного фонтана. В его руке порой отсвечивали бегущие бусинки стеклянных четок.
