– Ты лучшего времени придумать не мог? – в голове туманилось, а глаза с трудом находили фокус.
– Мог – не получилось, – отрезал Олег.
– Случилось-то что? – с укором спросил Саша. Слова давались с трудом, тяжело слепливая звуки, глотка роняла их на пол.
– Лобовое. Автобус и КАМАЗ… Количество пострадавших неизвестно… Вызвали всех.
– Понял… Еду! – Снегирев, прижимая плечом телефон к уху, торопливо одевался. Голос друга стал размытым и бубнящим.
Приводить себя в порядок времени не было, как и прятать тяжелый выхлоп… Кого поломало – не заметят, кто понимает необходимость – сделают вид. Стряхивая тяжелый дурман, Снегирев взмахнул головой. Машина, чувствуя хозяина, привычно вздернулась, глухо тарахтя стартером, и, с усталой привычностью заезженной кобылки, попятилась задом из пяточка, куда пряталась ночами.
Ночной город – беззаветная и единственная любовь Саши Снегирева – светился яркими огнями. Подпиравшие небосвод клены и тополи, обвешанные веселыми гирляндами, разливая ласковый свет мягкого неона, топили улицу призрачным огнем. Город – парк, старая его часть, прилегающая к больнице, застроенная «сталинками» руками пленных немцев, которых в городе-герое осталось после войны – хоть отбавляй расстрельными командами НКВД, пропах неспешной вальяжной походкой старины, квартир с высокими потолками и деревянными полами, цветением зелени широких улиц. Прогони прочь быстрые, вечно спешащие иномарки, пусти по дорогам «победы» и «волги», разбавленные вездесущими народными «москвичами», и отличить старую часть города стало б невозможно. Пятидесято – шестидесятые годы прошлого столетия зашагают первомайскими демонстрациями по улицам, лозунгами прокладывая путь коммунизму в привычные сейчас анекдоты о Великой Потерянной Державе. Пожалуй, единственный миллионер города – вороватый мэр – при всем неуважении к нему Саши Снегирева, о внешнем лоске города заботился, рассыпая заботливой рукой подрядчиков по улицам памятники, напоминающие о славном прошлом более чем двух с половиной тысячелетней историей и туманным будущим.
Оставляя на асфальте черные следы скрипящих шин, Снегирев влетел на пятачок больничной стоянки. Порывисто распахивая дверь, тяжело вывалился из машины. Влажный воздух морского города прикоснулся к разгоряченной коже. Растирая лицо, уши, тщетно приводил себя в порядок, когда сзади, пробралось крадущееся такси. Тезка, Курицин, торопился неторопливо, видом воплощая принцип: «Опаздывает тот, кто торопится».
Свет в салоне потух, и Курицин без труда узнал грузную фигуру Снегирева – покачиваясь на нетвердых ногах, хирург воевал с непослушными телесами, легкие шумно гоняли воздух. Сомневаться о причине не приходилось.
– И тебя вызвали? – задал идиотский вопрос Снегирев вместо приветствия. Во времена возлияний Саша превращался в идиота, теряя человеческий облик, и феерическим фонтаном глупости выдавал в реальность поганые проявления характера, жутко ненавидимые и презираемые в других. – Прикроешь?
Больница встречала обычной дневной суетой в необычное, не дневное время. Людей выгнали всех, разбазаривая резервы. С утренней усталостью придет второй круг бесконечной смены. «Скорые» еще не прибывали, но персонал рангом пониже суетливо носился по коридорам. Распахнутые настежь двери приглашающе открывали чрева кабинетов, но вваливаться в них желания не было. Скупой свет пыльных плафонов, родившихся на заре расцвета коммунизма, соревнующихся в возрасте со Снегиревых, нещадно резал налитые кровью, не успевающие отдохнуть, глаза, мигал куцыми, расплывающимися от налета пыли, лампочками.
Снегирев нетвердой походкой, сторонясь людей, прошел к боковой лестнице. Навалился мрак коридора, с отполированными тысячами ног за десятки лет, ступенями. Свет, осторожно, с брезгливой скупостью, пробивался через узкие окна, светящие не в пространства, а торец лестничных пролетов – расстояние между этажами отмерялось тремя пролетами, а не как обычно, двумя – не стандарт, а окна ставились по старинке. Казус бездумности.
После снующей туды-сюды суеты приемного покоя, казалось, экстренная вымерла, типун на язык. Но, едва Сашка прошествовал по коридору, стараясь ступать бесшумно, кабинет заведующего открылся. Игорь Маратович собственной персоной, нетерпеливым взмахом руки выгоняя получивших задание сестер, выскочил из кабинета, демонстрируя проворность, заведующему отделением не свойственную.
– Саша, иди-ка сюда, – разглядывая в темноте, а, скорее, ощутив присутствие внутренним чутьем, прикрикнул зав. Напряженное лицо, со следами мрачной усталости, вытянулось, а потом выражение стало злым. Очень злым. – Снегирев, опять накидался? – Выхлоп шел тяжелый, от которого, принюхавшись, хотелось закусить. – Ты, часом, не о..уел?
– О.уел – не о.уел, – огрызнулся Снегирев, – я сегодня – выходной… Не нравится – могу уехать! – бросил вызывающе Сашка, хотя, уезжать не собирался, а остался, даже если б силой гнали прочь.
– Ну, что мне с тобой делать? – в бессилии воскликнул Игорь, обращаясь не к Снегиреву, а к себе или Господу Богу… И тот, и другой Сашкой уважались, конечно, в случае реальности Всевышнего.
– Не вели казнить, вели миловать, – дыхнул тяжелым смрадом Сашка.
Маратович брезгливо отвернулся.
– Совсем человеческий облик потерял…
Грохнула створка грузового лифта. Свет, призрачной пеленой рассыпаясь по широкому коридору, гулко отражающем звуки шагов в ночной темноте, играл легкими тенями. За столом, привыкнув к ночному бдению чутким сном, кемарила сестра. Звук, стряхивая легкую пелену тревожного отдыха, прикованный к Снегиреву взор светился вопросом. Саша пожал плечами – длинная ночь обещала растянуться в бесконечность.
– Снегирев! – заведующий, кипя праведным гневом, распаленным видом одурманенного, оттого нерасторопного Снегирева, отпихнул хирурга в сторону, принимая носилки, – вали в приемное, занимайся сортировкой!
Саша, получивший пощечину оскорбления, набрал полную грудь воздуха, готовясь разразиться возражением и, если понадобиться – бранью, проглотил подкатывающиеся к горлу слова – взгляд Маратовича грозил расправой сильнее обнаженного клинка.
– Понял, не дурак… Дурак бы не понял, – обиженно буркнул под нос и окунулся в суету приемного, кипевшей болью и страданием.
Первое, что увидел Снегирев – глаза. Огромные, лучистые глаза удивленного ребенка. Девочка, едва перемахнувшая порог младшей школы, и, если таскала утром в школу портфель, то к вечеру обязательно – за ухо в кровать – огромного плюшевого мишку. Внутри крутящегося калейдоскопа суеты она казалась центром спокойствия, равновесия вселенской драмы, застывшей в немом укоре печальной судьбы. Ее забыли. Оставили одну, отказав во внимании, закрутившись в круговороте необъятных и неотложных забот. Испуганно, но, по-детски бесстрашно, с уверенностью, что рано или поздно ее отыщут родители, девочка, напоминающая Мальвину, сбежавшую от Карабаса – Барабаса и удиравшей через лес, что платьишко растрепалось, распустившись на лоскутки, сидела на жестком, деревянном кресле, слишком великом для нее и неудобном. Тоненькие ручки, сложенные на худеньких, ссаженных коленках, обхватывали одна другую, глаза, светясь искристой радостью детства, подернулись тонкой, сдерживаемой пеленой боли, не пускающей срыва на горький, по-детски невинный и режущий сердце, плач. Одна рука, завернутая в свежий, не успевший высохнуть, гипс, неподъемной варежкой давила на хрупкие, готовые подломиться под тяжестью, ножки.
Видя – Снегирев увидел ее и, сдавленно улыбнувшись, приближается, мучимый приливом стыда, будто невинный ребенок, оказавшийся здесь вместо теплой домашней кроватки, понимает, что он смертельно пьян, и полный душевный раздрай пытает душу хуже дыбы, радостно посунулась вперед, готовая от радости, что хоть кто-то из взрослых заметил ее, заплакать, разжав твердо сдавленную полосочку губ, и больше не сдерживаться, понимая, что теперь она не одна перед лицом страдания, выпавшем на ее долю, большего, чем должно доставаться ребенку.
– Дядя, помоги мне, пожалуйста, – серьезно сказала, словно жаловаться ей запрещали, но стало совсем невмоготу. – У меня ручка болит… Мы в аварию попали…
– Маленькая, потерпи немного.
– Дядя, меня уже просили… не получается, – сказал она и как-то жалобно, совсем по-взрослому всхлипнула, сдерживая слезы.
– А родители где? – невпопад, теряя безапелляционное спокойствие видавшего виды хирурга, спросил Сашка. Он всегда расклеивался, наступив на пробку. Потаенная боль выходила приступами сентиментальности, растворяя накопившуюся злобу, прогоняя ее из души, чтоб опустевшее пространство наполнялось подлостью жизненных коллизий вновь.
– У меня нет родителей… Я в интернате живу…
Тучная фигура, наваливаясь тенью, зависла над головой.
– Санька, посторонись! Девочку в травму… Снимок готов? – пробурчал голос в пустоту, оставаясь без ответа. – Займись своими, – резко вернулся к Снегиреву. – Полна коробочка экстренных… Фу, ты хоть бы закусывал!
– Да пошел ты, – беззлобно отозвался Саша, отчаявшись оправдаться в неправедном деле.
– Дядя, не уходи, – попросила девочка, боясь пошевелиться, демонстрируя искреннюю беззащитность обиженного судьбой, брошенного ребенка. – Ты хороший…
– Маленькая… мне идти надо, – сказал Саша, чувствуя, как пила боли разрезает сердце. Воспоминание уткнулось в образ дочки, которая, по его измышлениям, так же оказывалась брошенной, живя с матерью и навязано любимым отчимом. И возник образ маленького его, тоже обделенного любовью, но одаренного высокими требованиями, такими, что в четыре года Сашку оставляли приглядывать за больной, пережившей третий инфаркт, прабабушкой, забывая, что в таком возрасте дети ходят в садик, чтоб играть с плюшевыми собаками и зайцами, а не греть на газу борщ для умирающего человека, желавшего не есть от пуза, а тихого спокойного умиротворения. – Тут еще детки есть… Им помочь надо.
Девочка обвела потускневшим взором приемный покой, едва замечая творившуюся суету. И, казалось, только заметила ее.
– Да, дядя, надо помочь, – принимая жестокую, обыденную реальность с нереальной для столь юного возраста осознанием, но, теряя последнюю веру в человеческую доброту, по крайней мере, для нее лично, согласилась девочка. Но, собирая в кулак тщедушную храбрость брошенного маленького человечка, настойчиво попросила, – а потом приди ко мне, принеси шоколадку… Я очень люблю шоколадку… Только у меня животик тоже болит… Сильно – сильно… Как ручка…
– Снегирев, черте что твориться! – Олицетворение Матери – Земли – Марина, немыслимыми путями проскользнувшая мимо Сашки, уже переодетая и готовая ко всем испытаниям грядущей ночи, выскочила из лифта, – Ты куда запропастился?! … В операционную – живо… Маратович рвет и мечет!
– Он меня сю-ю-ю-у-уда послал, – констатировал факт Сашка, растягивая в обиде слова.
– Передумал, – отрезала сердобольная Марина, переживающая человеческое страдание живее Снегирева, но каждую секунду оставаясь профессионалом до мозга костей. – Живее, живее!
– Маленькая, зовут тебя как? – поворачиваясь, спросил Снегирев.
Детеныш на глазах ожил, будто стал больше, превращаясь из сбитого в кучку комочка в живое существо, маленького, но человечка, понимая – интересуются им не ради праздного любопытства:
– Маша… Маша Малютина…
– Маша, сейчас тебя отведут в палату, а я освобожусь и принесу шоколадку. Хорошо?
– Хорошо, – живо согласилась девочка, и послушно соскочила с кресла, собираясь идти вслед за сестрой, – только, дядя, я вкусные шоколадки люблю, с орехами… Принесешь?
– Принесу, – вымученно улыбнулся Сашка, – только ты врачу не забудь сказать за животик. Хорошо? … не забудь! – крикнул вдогонку, а девочка еще раз обернулась, кивая и широко, но, как-то грустно улыбаясь.
– Неужели, в Снегиреве человек проснулся? – Марина без злобы, с изрядной долей жалости, то ли к девочке, то ли врачу, спросила Сашку, но, тут же поморщилась. – Пьяный?
– Бессмысленно отрицать очевидное.
– Обидно, в тебе жалость на трезвую голову не просыпается.
– Марина!
– Что «Марина»?
– И ты туда же?
– Именно я… Живо давай! – толкнула Снегирева в спину, прекращая сотню раз изъезженный, набивший оскомину, разговор. И тут же запричитала совсем по-бабьи, – ужас-то какой, ужас… Автобус с детьми… и – всмятку… надо ж такое… И так без родителей живут, Богом обиженные, а тут… – и всплескивая руками, побежала вперед, обгоняя нерадивого врача.
Слова, простые, как медный Советский пятак, больно резанули по сердце, изрезанному тысячами мелких, но не рубцующихся ранок, Снегирев закусил губу, примеряя на себе шкурку брошенных, ибо чувствовал себя таким же: ненужным и обездоленным. Вкоренившаяся мысль о ненужности и бесполезности, преследуя с самого детства, когда для родителей Сашка был в хорошее настроение игрушкой, в плохое – бесполезным и бессмысленным придатком, на который можно накричать и при случае ударить, а главное – слепить нечто, что не удалось вылепить из себя, ломая желания и наполняя голову всевозможными «нельзя» и «надо», черной полосой протянулась через всю жизнь, отравляя и без того не слишком радостное существование. Сашка никогда не чувствовал себя достойным. Ведь достоинство должно вбиваться, нет, впитываться с молоком матери, с примера отца, с пеленок, тогда оно реально и достижимо. А откуда ему взяться, достоинству, если с младых ногтей приходилось бояться: матери, готовой наказывать за малейший проступок, учителя, который по коридору бегать не велит. Пример брать не с кого – отец после развода пропал и больше не показывался, перебравшись с одного, южного, теплого, края безграничного Союза в другой, северный. Домой придешь, лучше соврать, чем признаться, что на помойку полез и штаны порвал, а вырос, в люди вышел – бойся жалобы, какой бы вздорной она ни была. Раз солгал, другой – какое уж там достоинство! И остается лежать в темноте ночью, признаваться себе и каяться в подушку или, что еще хуже, но эффективнее, заливаться горькой.
– Александр Борисович, – официальный тон Марины оторвал от мыслей, настолько глубоких и потаенных, насколько неприятных, – вы мыться собираетесь? Операционная готова…
Человечек лежал на столе. Маленький, беззащитный от жесткости мира, пацаненок, обделенный людской заботой до тех пор, пока не случится беда и взрослым не придется вмешиваться, назначая себя ответственным за чужую жизнь по необходимости, чтоб потом с чувством гордости говорить о спасении детского тела, напрочь забывая, что души воспитываются в доброте. Возрастом – не старше Сашиной дочки. Боль снова пронзила тело, острием впиваясь в сердце, и расползаясь острыми иголками в голову и ноги. Перебитая нога поломанной палкой корячилась на столе, едва держась за маленькое тельце. Кровотечение остановили. На месте раны – полотенце, прижимаемое кулаком. В голове – реаниматор и Марина. Лица – бледные и спокойные. Давление и пульс внутри этих глубокоуважаемых Снегиревым людей – любой космонавт позавидует. Чуть в стороне – дежурный ассистент, недавно окончивший интернатуру и до самостоятельных операций не допущенный. Капельница налажена, кровь возмещает потерю, медленно переливаясь из ампулы в вену.
В голове нажималась невидимая кнопка, щелчок выдуманной автоматики – Саша, превращаясь в бесчувственный чурбан, наполненный профессиональными навыками под завязку, как желудок – плохо усвоенной водкой, становится хирургом, напрочь отбрасывая мысли кроме нужных. Целесообразность берет верх над сочувствием.
– Ну-ка, осторожненько убери кулак. Польется – заткнешь.
Ассистент медленно убрал кулак – кровь не текла. Сняли полотенце – нет крови.
– Много потеряли?
– До хрена и трошки, – буркнул реаниматор.
– Отличная мера, – огрызнулся Сашка, зная – реаниматор делает все правильно, контролировать не надо.
Дальше работа – происходящее на столе – раскрытие раны, осмотр дробления – происходила отрешенно, но четко и в подробностях откладывались в голове. Мальчик спал. Снегирев раскрыл рану шире – кровь, яркими каплями заполнила полость и окрасила стол. Марина, не дожидаясь приказа, легкой рукой сдавила выше артерии – остановилась. Сестра, ассистирующая при операции – клад для хирурга. Сашка убрал сгустки, поставил зажим. Выделяя огрызок развороченного ударом сосуда, подтянул. Перевязать и отсечь у самой аорты. Все. Ноге конец. Кровь туда больше не идет. Вниз по этой ноге кровь больше не идет. Сашка зашил и перевязал все места, откуда может течь кровь. Опасность ушла. Теперь надо думать. Теперь можно думать. Давление хорошее. Кровопотеря восполнена. «Попытаться… Нет, не рискну». Одно дело ногой рисковать, другое – жизнью. Рану Снегирев зашивал медленно, оттягивал время. Ненавистная ампутация. Обрезать росток молодой жизни, еще не начавшейся, не расцветшей, но уже искалеченной и раскуроченной.
Медленно, будто подымаясь на эшафот, Сашка начинал ампутацию. Тянуть некогда и не за чем…
… Ногу уносили из операционной, Снегирев шел сзади. Душа, опустошенная, отлетела в сторону, отказываясь сидеть в бренном теле. Мерзкое настроение, его полное отсутствие, навалилось, придавливая к земле тяжелой греховной пятой. Ампутация, наглядно ставя на место, подчеркивает беспомощность. Именно ампутация… Удалишь часть кишечника, зашьешь – и все выглядит как обычно. Кому дело до нутра? А тут – раз, и нет ноги. И всем видно.
Тяжело переставляя ноги, Снегирев вышел на душную прохладу летней ночи. Пряный запах цветения ласково прикоснулся к губам. Отрава хмеля прошла, оставляя в душе опустошение, какое не снилось Мамаю. Яркая мысль, вспыхивая в голове, прогнала вальяжность выполнившего работу. Маша Малютина! … Шоколадка! … Снегирев улыбнулся. Нельзя обманывать детей. Нельзя забывать обещания им данное. Они меньше других защищены от обмана и больше других от него страдают, забывая верить в чудеса.
В бумажнике зашуршала деньга, окошко ночного магазина, тревожно хлопнув, осветилось заспанным лицом знакомой продавщицы.
– Саша? … Ты ж вчера на ночной был… не спится?
– Аврал… Труба позвала, – горько отшутился Снегирев.
– Водки?
– Типун тебе… Шоколадку, – видя, как брови удивленно полезли вверх, с торжеством добавил, – с орехами и изюмом. Получше выбери… И апельсинов дай… И яблок…
Наскоро расплатившись, бегом бросился назад.
Травматология встречала привычно. Как и любое прочее отделение. За жизнь наглядевшись всевозможных больниц, Снегирев, не обращая внимание на интерьер, будто его не было, видел суть – страдание, навязанное неправильной и неправедной жизнью, собственной либо чужой. Душевный раздрай, подогреваемый надеждой встречи, умиротворенно сходил на нет. Сашка, идущий в палату к незнакомой, единожды виденной девочке, нуждался во встречи не меньшее ее, желавшей получить внимание, и, умеющей его подарить, принимая простую, неказистую заботу. Словно попавший под дождь пес, едва помахивая поджатым хвостом, с надеждой глядящий на редких прохожих, в ожидании приглашающего жеста и теплой руки, поглаживающей мокрый нос.
– Маша Малютина где? – дежурная удивленно уставилась на Снегирева.
И так же удивлено ответила:
– В морг увезли уже, – растягивая слова, словно не понимала, зачем сияющему Снегиреву понадобилась умершая девочка из соседнего отделения.
Улыбка свалилась с лица, как слой штукатурки обрушивается с размокшей стены.
– Как? – не веря в истинность слов, но, откровенно понимая – шутить дежурная не станет, Сашка замер. Ноги, непослушными столбами вросли в холодный пол, рука, застывая в нелепом, неоконченном движении, сжимала пакет с фруктами. – Перелом же…
– Разрыв печени… Проглядели… – грустно ответила врач. – Никаких клинических проявлений, будто не было…
Не помня себя, Снегирев слетел с лестничных пролетов, и, очухался, когда дрожащая рука, с нервно трясущимися, профессионально ухоженными пальцами, протягивала грязные, засаленные купюры в узкое окно магазина.
– Водки, – сдерживая глухой стон, выдавил Сашка.
– Фрукты уже закончились? – улыбка осветила посеревшее и состарившееся вмиг лицо доктора. И слова замерли ледяным потоком. – Саша, что-то случилось?
– Водки! – не в силах молвить другое, выдавил Снегирев.
Холодная полулитра перекочевала в руки, меняя хозяина, не видя дороги, Саша пошел. Сквер больничного парка с привычкой натруженного работника приютил беглеца. Скамейка, стоящая рядом с заплеванной мусоркой и раскидистый, старый клен, грустно склоняющий ветви над страждущими приюта. Крышка, деловито хрустнув, отлетела в сторону, с тревожным стуком покатившись между выщерблин асфальта. Саша запрокинул горлышко, и зеленый змий, деловито булькая, тонкой, размеренной струйкой потек через дозатор, раздражающе малыми дозами. Саша поперхнулся, глотая отвратительную, не лезущую в глотку, жидкость, но только она была способна унять бушующий пожар. С непонятной ненавистью, изливая вспыхнувшую злобу, Саша вцепился зубами в горлышко, стараясь выковырять дозатор, с остервенением прогрызая неподатливую пластмассу, пока не услышал тоскливый хруст стекла и не ощутил привкус крови. Язык онемел. Снегирев, с животным остервенением ударил бутылку о скамью, и горлышко, возмущенно звякнув, откатилось прочь, ощетинив бутылку острыми краями. Доктор, не обращая внимания на мелочи, перевернул водопад забвения, вливая его в бедовую глотку, стараясь растворить ненависть к несправедливому миру. Зашуршав оберткой, развернул шоколад, так и не достигший адресата, и не чувствуя приторно-сладкого вкуса, прожевал. И без устали вливая следующую порцию, снова закусил.
Приговорив бутылку, долго сидел в немом оцепенении, теряя чувствительность и опустошая чумную голову от мыслей. Минуты текли вязкой рекой времени, замедлив бег до рассвета, разрешая ночи притормозить бег звезд. И, только тогда почувствовал непривычную тяжесть в животе, подкатывающуюся к горлу – отвратительная струя желчной горечи, водки и мерзкой сладости шоколада, не сумев удержаться внутри, брызнула наружу, беспощадно марая потерявшую божеский вид, рубашку.
Снегирев зарыдал. Горько, как плачут дети… Рыдал, как не мог разреветься долгих двадцать лет, едва перешагнул срок детства и шагнув в отрочество. Рыдал, как будет плакать мальчуган, когда поймет, что с ним произошло и так, как уже не сможет плакать девчушка, так и не попавшая домой, в дом, которого у нее не было, и не обнявшая на ночь плюшевого мишку, которого ей никто не подарил.
– И ведь мог догадаться… ведь мог… Говорила же… говорила… Животик болит… животик…
Беспомощно заваливаясь на бок, Снегирев свернулся калачиком, и тяжелое хмельное небытие накатилось тяжелой пеленой, лишая всего – горестей, которых было пруд пруди, и радостей, маячивших на горизонте миражом не случившихся событий.
– Больной, возьмите себя в руки, мы отрежем вам ноги, – процедил он непослушными губами шутку черного юмора, от которой никогда не становилось смешно, а хотелось плакать еще горче.
Часть вторая.
Затерянные среди степи.
Глава 7.
Скучная смена.
День медленно, но уверенно катился прочь, удушливой жарой перехватывая дыхание. Лохматое солнце нехотя сползало по небосклону, цепляясь за облака и оставляя размашистые багряные царапины.
Люди, коих Сашке посчастливилось наблюдать через окно полуподвального помещения, где располагалась ординаторская, напоминали вытащенных из воды рыб, тщетно пытались укрыться под тенистыми развесистыми деревьями небольшого парка при больнице. Ему тоже приходилось не сладко: кондиционера в помещении не было, никогда здание закладывали, ни когда реставрировали. Только толстые стены, за зиму впитавшие холод и сырость крымской зимы, дышали прохладой, не давая превратиться в мумию.
Долгожданная, выстраданная, проверенная годами, мечта сбылась – Снегирев, забрасывая дела и заботы, отринув дневные думы, ночные невыплаканные обиды и размышления о природе вещей, открещиваясь от рутины, злой и давящей, грохнул на стол Игорю, крякнувшему от удивления, заявление на отпуск, и … билет в путешествие. Последняя смена… «Разбирайтесь сами с повышениями – понижениями», – в сердцах думал он. Кирилл Афанасьевич за последнюю пьянку отстранил от операций и сослал в приемное. Справедливое, но обидное наказание. Сам Сашка, по правде говоря, после случая с Машей Малютиной вздрагивал при срочном вызове, будто перегорело в нем что-то. А для врача, как и для любого другого – отвратительный знак.
«Последняя смена… Время поэтому бесконечно тянется? В радужном ожидании осуществления мечты? Простое и верное объяснение, супротив сложнодоказуемой теории мыслительного вращения земли…»
Впервые Снегирев задумался о романтике путешествия в далеком детстве, когда излишне строгая, скорая на расправу и не любящая мать, которую он боялся и никак не мог угодить, чтобы ни сделал, водила на пляж, научить плавать. Считая, что ее мальчик, прежде чем стать настоящим мужчиной, обязан постигнуть искусство удержать бренное тело на волне, какой бы она ни случилась. При всем неуважении к ней, которое с годами росло и крепло, как хорошее, выдержанное вино, превращаясь сначала в раздражение и нетерпимость, пока не перебродило досуха, становясь безразличием, он мог признать: плавать научился отменно. Она пыталась дать тепло и заботу, но давать их не могла, сама не утолив эту жажду в детстве. Мерила собственным мерилом, создавала идеальный образ мужчины, в который, скорее всего, верила. Рассказывала о мужской подлости и хроническому неуважению к женщине, пропитавшее мужское естество, и ставила опыты, в надежде, что образ вечного принца воплотит в Сашке ее несбывшиеся, нереальные желания… Благими намерениями…
«К черту все, пусть все плохое катится к чертям, а хорошее остается на усмотрения Богу, пусть сам решает, меж кем разделить благодать», – подумал Сашка. Судьей он не уродился, и судить не собирался, веря – каждый получит по заслугам, куда б ни прятался от грехов.
– На волю глядишь? – услышал сзади голос. Олег ввалился в ординаторскую и, узрев позу задумчивого, тоскующего мыслителя, сухо прокомментировал ее.
