– Посмотри сам, – буркнул обиженный Стас. – Там все написано.
Саша вздохнул. Босс Корешков был добрым парнем, высоким, круглым, похожим на панду не только внешне, но и характером. С ним можно было поболтать за жизнь, и это было даже полезно, потому что лишенный сантиментов и предпочитающий простые ответы Стасян был тем самым «контейнером», в который можно сбросить натирающие ноги башмаки. Но иногда эта простота и незатейливость скорее вызывали раздражение, нежели разжигали энтузиазм.
Не сейчас, подумал Саня, не в это утро.
Он подошел к большой доске с расписанием эфиров на неделю. Сегодня, 15 февраля, в сетке стояла записанная программа с «доктором Писькиным». Так ребята между собой называли психотерапевта-сексолога, эксперта по адюльтерам, который был гостем еженедельной рубрики «Здоровье». На прямые эфиры старик не решался, потому что прямые эфиры предполагали общение со слушателями, любящими задавать скользкие вопросы, а посему дедушка записывал интервью заранее. Это было даже хорошо, потому что у Сани появлялись свободные полчаса утром, однако запись интервью тоже давалась ему немалой кровью. Доктор Писькин страдал хроническим недосыпом (недотрахом, поправлял циничный Дэн Первый) и рассуждал об интимной стороне человеческой жизни с позиции ветерана русско-японской войны.
Саша взял кружку и переместился в эфирку, поближе к Юльке, но сел не рядом с ней по левую руку, как обычно, а напротив, по другую сторону стола. Он знал, что девушку это раздражает – она не любила, когда на нее смотрят во время работы, – но что-то ему подсказывало, что Юльке сейчас необходимо его присутствие.
До выпуска новостей оставалось три минуты.
– Ты как? – спросил Саня.
– Так себе, – ответила Юля, не отвлекаясь от монитора и беспрестанно щелкая мышью. – Спала плохо, ворочалась всю ночь.
– Я заметил.
– Тебе, поди, тоже не дала выспаться? Извини.
– Ничего. Меня дочка, когда приходит в гости, всю ночь ногами мутузит. Так что я привыкший.
Юля надела наушники, приосанилась, сконцентрировалась. Преобразилась. Теперь она была не здесь, а где-то в стратосфере. Саня невольно залюбовался, будто видел ее впервые, хотя провел кучу совместных прямых эфиров. Наверно, все зависело от угла зрения.
Отыграла фирменная заставка радиостанции, зажглась красная лампочка.
– Доброе утро! В студии с новостями Юлия Казанцева. Главное к этому часу…
Пока она читала новости, Саня думал: Юлька – свободная женщина, он, Сашка, свободный мужчина, они друг другу наверняка симпатичны; так почему бы им, собственно, не это самое…
А нет. И по какой причине – не известно. Они вовсе не как брат и сестра и даже не самые близкие друзья – у нее есть подруги поближе, а у него имеются кореша с детства, – но почему-то не пришло в голову до сих пор, что можно попробовать из их разрозненных одиночеств создать какой-то совместный продукт. Создать некий оригинальный контент, если уж оперировать медийными терминами. Почему-то раз за разом Юлька выбирала каких-то беспринципных охламонов, в то время как парень вполне сойдет живет на соседней улице.
Впрочем, Сашка и сам не чувствовал никакого сожаления. И это тоже было странно.
Прочитав прогноз погоды, Юля сняла наушники, откинулась на спинку стула и выдохнула. Ее вновь охватило напряжение, с которым она сегодня проснулась и с которым наверняка проведет весь оставшийся день.
– Телефон так и не включила?
– Боюсь.
– Напрасно. Лучше знать наверняка, чем жить в страхе. Если он докажет, что его машину угандошила ты…
– Он знает, я уверена.
– Тогда странно, почему он до сих пор не здесь.
Юля замерла, потом со вздохом опустила голову на руки. Сашка сам оторопел от сказанного. Он и не подумал, что теперь Казанцева весь день будет ерзать на стуле, как на раскаленной сковороде.
В эфире пошла программа доктора Писькина. Юля и Саша в один голос заорали:
– Дэн, выруби!!!
Денис вырубил.
Утро продолжалось.
08:45. Ярость
Чертова сука не отвечала. Точнее, со вчерашнего вечера была недоступна. Отвела душу, а теперь опасается справедливого возмездия.
А каким будет возмездие?
Он еще не решил.
Вчера вечером, обнаружив «крузак» в крайней обиженном состоянии, Евгений Суслов-Градский призвал к себе в свидетели и сподвижники все темные силы – от Дарта Вейдера до председателя местного ТСЖ, бабищи во всех отношениях страшной. Он решил, что месть его будет холодной и продуманной. Причем он будет мстить не столько за побитое железо, сколько за романтическое фиаско, ибо вечером с дамой у него не сложилось. Новая подруга осталась неудовлетворенной, свечи не зажглись, розы не были поставлены в вазу. Женя вызвал девушке такси и стал пить.
Выпив как следует, он вышел во двор, чтобы перекурить и еще раз оглядеть результаты вероломного нападения. Тут-то его и окликнули те трое.
– Эй, чел, можно тебя?
Евгений остановился. Оглянулся. На кривой карусели посреди двора сидели чужие гопники. По крайней мере раньше Женя их здесь не видел. Соседство дома с магазином «Красное и белое» (челябинцы дали этой торговой сети более точное название – «Синее и синее») создавало местным жителям серьезные неудобства: по утрам и вечерам по двору сновали ходячие мертвецы, уже опохмеляющиеся или готовящиеся к завтрашнему опохмелу. Некоторые вообще устраивали во дворе пикники. Уж сколько ни гоняли их, сколько ни жаловались участковому, а все без толку. Женя был убежден, что простым добрым словом не обойтись, к доброму слову тут, как учил Аль Капоне, нужно было добавить пистолет.
– Это вы мне? – уточнил Евгений.
– А тут еще кто-то есть? Подь-ка сюда.
Женя хмыкнул, бросил сигарету, поднял воротник куртки. Таких лихих команд он не слышал давно, разве что году эдак в восемьдесят седьмом, когда охреневшие «ленинские» со сломанным навигатором случайно забредали на Теплотех. По нынешним временам «сюда иди» звучало оригинально, и лишь за это можно было сделать скидку.
Но никаких скидок сегодня. Он чертовски зол.
До темных силуэтов в шапочках-гандончиках было метров десять. Двое выглядели уже довольно обессиленными, сидели на карусели с поникшими головами и высматривали что-то в снегу. Третий был еще активен.
Женя шагал медленно, глядя себе под ноги. Руки сами собой сжимались в кулаки. Это Родина моя, всех люблю на свете я, напевал он себе под нос.
Он остановился в двух шагах от гопника. Им оказался невысокий и тщедушный мужчинка лет тридцати. Из зева капюшона глядело бледное небритое лицо человека, который давно не огребал.
– Слушаю тебя, – сказал Евгений.
Гопник почуял неладное. Что-то ему не понравилось в голосе случайного прохожего, которого он имел несчастье подозвать.
– Ты… это…
Продолжить мужчинка не успел. Короткий хук в солнечное сплетение – и он начал оседать, примостился рядом с товарищами. Не спасла даже толстая куртка, потому что удар у Жени был хорошо поставлен – пятнадцать лет занятий боксом не прошли даром.
– Вопросы? – поинтересовался Евгений.
Гопник шипел и хрипел, пытаясь стабилизировать дыхание. Женя присел рядом на корточки, притянул парня за капюшон и ласково проговорил:
– Ты же теперь будешь думать, прежде чем кого-то подозвать, правда?
– Ххыхх…
– Отдыхай.
…Это было вчера. А сейчас, утром 15 февраля, Евгений Суслов-Градский сидел в такси, направляясь к офису Юлькиного радио с твердым намерением… с намерением сделать что? Он ведь так и не решил, что собирается предпринять. Не бить же ее, в самом деле. Девка-то она неплохая. Ну да, поиграл немного, утолил жажду, познал обладательницу чарующего голоса, но ведь он не обещал ей ничего, даже намеков не делал. Чертовы бабы, напридумывают себе, а ты полезай в кузов.
Застряли в пробке на улице Труда, на подъезде к перекрестку с Энгельса. Кругом гудят, воняют выхлопными газами, сам Женя воняет вчерашним коньяком. Да еще таксист, даром что не условный «Равшан», а вполне себе наш, круглолицый и румяный Сережа, выбрал не ту полосу: нужно было встать во вторую, чтобы проехать прямо по Труда, а он полез на правый поворот.
– Кретин!
Водитель обернулся:
– Кто?
– А я вслух это сказал? – Женя фыркнул. Будь он еще хоть чуть-чуть злее, он вломил бы сейчас и водителю. – Никто, все нормально.
– Если вам недалеко, тут можно пешком пройти, – оправдывался Сережа. – Что я могу сделать, у меня не вертолет, а тут вечно так.
– Знаю. – Женя посмотрел на часы. – Ладно, терпит, я лучше тут посижу.
Он вынул из кармана телефон, снова набрал номер Юльки.
Недоступна.
Чертова сука, как и было сказано.
09:15. Девушки
– Долго ты будешь копаться?! Мы опаздываем!
– Это ты опаздываешь, а я могу и пешком дойти.
Две дамы столкнулись в прихожей. Нахохлившаяся матушка и ее лениво зевающая доченька. Уставились друг на друга, как две козы, не поделившие дорогу.
– Чо? – спросила дочь.
– Капчо! Бегом собирайся!
– Да я уже готова, блин! Мне только одеться!
Анька поставила на тумбочку собранный рюкзак, полезла в шкаф за курткой. Мама нервно кусала губы и елозила большим пальцем по дисплею смартфона.
Ирина Ермилова действительно спешила: будильник не зазвонил, хлебопечка не включилась вовремя, лишив девушек свежего и вкусного завтрака (пришлось закидывать в топку вчерашнюю пиццу), заказчик перенес встречу на час раньше, то есть нужно было лететь на всех парах, игнорируя светофоры и дорожные знаки. А тут еще дочь ковыряется в носу, будто у нее девять жизней, как у кошки.
Аня Оленичева, понимая, что раздражает мать, делала это с каким-то сладострастием, неожиданным для нее самой. Не сказать, что мстила за папу – она обоим своим родителям с удовольствием бы навешала кренделей, – но результаты глупого кейса с недоплаченными алиментами не давали девочке покоя. Неправильно все это. Предки нормально общались после развода, папа приходил на ее дни рождения, возил по спортивным секциям и кружкам, мотался по больницам, каждые выходные и праздники проводил с дочкой. И что вдруг случилось? За что она его? Неужели так накосячил?
Аня насупилась. Неотвеченные вопросы часто вгоняют в ступор в самые неподходящие моменты.
– Ну, чего застыла? Мне помочь надеть?
Аня, не размыкая надутых губ, натянула на себя куртку, медленно застегнула молнию и принялась столь же неторопливо всовывать ноги в ботинки, игнорируя обувную ложку. Она чувствовала, что мама близка к ядерному взрыву, но ничего не могла с собой поделать. Дети такие дети…
Вопреки ожиданиям, Ирина Ермилова не разразилась гневной тирадой. Со вздохом опустила руки.
– Ань…
– Да?
– Ты чем-то расстроена?
Девочка замерла. Второй ботинок остался ждать своей очереди.
Это хуже Хиросимы…
Ирина протянула к ней руку, хотела погладить по волосам, но Анна отстранилась. Спустя мгновение пожалела об этом, но было поздно.
Теперь стало больно маме. Она прислонилась к двери и стала смотреть в потолок. Верный признак подбирающихся слез.
Блин, это черт знает что! Это какое-то неизлечимое детское проклятие: хочешь угодить обоим, потому что обоих любишь, но предки постоянно выкидывают такие фортеля, что хочется собрать рюкзак, сесть на электричку и укатить в Простоквашино. А вы тут донашивайте свои вечерние платья сколько душе угодно!
Слезы не пошли, мама справилась. Вдохнула-выдохнула и снова была в форме.
– Ладно, Анют, вечером обсудим… если захочешь. А сейчас ускорься, пожалуйста.
Для заключения перемирия Ирина выставила кулачок. Аня стукнула по нему своим, улыбнувшись сдержанно, но искренне. На данном этапе этого было достаточно.
Второй ботинок девочка надела быстро и без проволочек. Закинула за спину рюкзак, выпрямилась.
– Ну, пошли, что ли.
На лестничной площадке столкнулись с соседкой, пенсионеркой Владой Иннокентьевной Полищук. Аня всегда удивлялась ее имени. Никак не монтировалась с такой звучной красотой эта худощавая тетка в поношенном китайском пуховике, с серым платком на голове и с выражением лица человека, видевшего живьем Кутузова. Вот ей бы «Галина Петровна» подошла, как математичке в школе, или какая-нибудь «Евдокия».
– Доброе утро! – сказала воспитанная Аня.
– Привет, красавица! – отозвалась Влада Иннокентьевна, спускаясь по лестнице. Ирине она просто молча кивнула. – В школу идешь?
– Туда. А вы чего не на лифте?
– Старовата я для лифта, деточка. Двигаться надо больше, а то в деревянного истукана превращусь. Это вы, молодые, ленитесь, а мне теперь любой движ в радость.
Ирина нажала кнопку вызова. Лифт угрюмо пошел с шестнадцатого этажа на их седьмой.
– Вы чего, опять поругались? – шепотом спросила Аня у мамы.
Ирина пожала плечами. Точно поцапались. Тетя Влада обладала непростым характером – как, впрочем, и мать Анны, – а двух женщин с непростым характером может объединить в союз разве что мужчина, достойный казней египетских. Такого под рукой не оказалось: своего мужа Полищук схоронила три года назад, а Ирина Ермилова считала, что ее бывший еще не совсем потерян для общества.
Двери лифта раздвинулись. Аня убедилась, что кабина на месте, и шагнула внутрь. Так ее учил зануда-папа: отрываться от телефона на сложных тротуарах, вообще убирать его в карман при переходе улицы и всегда делать паузу, прежде чем войти в лифт. Мама никогда не следовала этим правилам, и когда-нибудь она, увлекшись перепиской в мессенджере, точно шагнет в пустую шахту…
Тьфу, что за мысли! Не дай бог!
