Борька был непреклонен. Балансируя на мысках, он сделал шажок ко мне.
– Токма так сила перейдёт.
– Я вообще-то во всякое такое не верю. – Я продолжила путь к общежитию, оставив Борьку позади. – И тебе не советую. Хочешь целоваться, на свидание пригласи.
– Натка-а! – обиженно протянул Борька. – Я же для тебя как лучшее, а ты вона какая…
Я остановилась и обернулась. Борька стоял позади меня и обиженно шмыгал носом. Вид у него при этом был такой потешный, что я не выдержала и расхохоталась. Затем подошла и наклонилась.
– В щёку. Токма для того, чтобы сила перешла, – передразнила я его.
Борька быстро ткнулся в мои губы своими, горячими, и побежал через дорогу – к пропускному пункту.
– Борька! Негодник, стой!
Я попыталась догнать его, но туфля без перепонки хлопала меня по пятке при каждом шаге.
Борька замедлил бег и расплылся в улыбке.
– Теперя все напасти уйдут!
Я снова невольно улыбнулась ему в ответ. «Теперя». Зачем его учу – непонятно.
Громада общежития уже высилась перед нами. Борька повернул налево – в сторону хозяйственных ворот. Я пошла прямо – к главному входу, от которого до столовой идти было ближе.
– Уже и так на обеденный разнос опоздала, – пояснила я Борьке.
Он с пониманием кивнул – часто мать распекала меня прямо при нём – и унёсся в сторону хозяйственного двора.
Я подошла к главным воротам. Около закрытой калитки, как всегда, стоял один из сотрудников Народного Комиссариата. Сегодня это был очень молодой парень с узким лицом и смешной рыжей щетиной над верхней губой. Раньше я его на воротах, да и вообще в жилкомбинате не видела.
– Предъявите пропуск.
– Я живу тут.
Парень остался непреклонным.
– Пропуск.
Я принялась копаться в сумке. Пальцы перебирали тетрадки и перья, даже злосчастная перепоночка пару раз попалась. А заветной бумажки всё не находилось. Через минуту я решила это дело прекратить – всё равно не найду.
– Я его, наверное, в комнате оставила. Дайте пройти, мне ещё еду разносить.
Часовой покачал головой.
– Без пропуска – никак.
Я скрипнула зубами. А десять минут назад я, глупая, думала, что хуже этот день стать уже не может.
– Послушайте, – я постаралась обратиться к неизвестному мне часовому вежливо, хотя внутри всё уже бурлило, – меня тут все знают, я в столовой работаю. И мать моя в столовой работает. Мне нужно разносить еду, иначе кто-то из ваших старших останется без обеда. Понимаете, что хуже будет только вам?
На бледном щетинистом лице не дрогнул ни один мускул.
– Без пропуска не имею права.
– Да что ты заладил-то, «без пропуска, без пропуска?» – вырвалось у меня.
Я быстро прикусила язык и опустила глаза вниз, с досадой разглядывая испорченную обувь.
С той стороны забора, во дворе, возник чумазый Борька.
– Натка! А ты чегой всё тута?
Я провела пятернёй по мокрым волосам и поджала губы:
– Люблю, знаешь ли, Борька, около ворот стоять просто так.
Я постаралась просверлить взглядом новенького часового. Тот, кажется, не обратил на это ни малейшего внимания. Опять отчеканил своё:
– Без пропуска не могу.
– Да чтоб тебе провалиться, – еле слышно пробормотала я.
За спиной часового появился седой пучок Варвары Лианозовны. Вся мягкая и расплывчатая, Варвара Лианозовна отвечала за выдачу пропусков, назначение часовых. И за что-то ещё, наверное, отвечала. Она всегда была занята записыванием чего-то в огромные тетради. Тетради эти высились гигантской стопкой в углу её комнатки на втором этаже общежития, и каждый день их будто становилось всё больше.
Чаще всего Варвара Лианозовна из своей комнатки не отлучалась. Но, когда на ворота становился новенький, она, кряхтя и охая, каждый час ковыляла проверять, как он выполняет свои обязанности.
– Ревдит, хороший мой, – Варвара Лианозовна остановилась около часового и, взявшись за бок, тяжело выдохнула, – как дела у тебя?
Я мысленно поблагодарила старушку и, как можно громче сказала:
– Варвара Лианозовна, он меня не пропускает! А время обеда уже кончается!
Варвара Лианозовна посмотрела на меня, сощурилась и, через секунду улыбнулась:
– Натуся, деточка, ты?
Я кивнула и скроила жалобное лицо.
– Можно я пробегу? Мать очень злиться будет.
– Беги, деточка моя, беги, – махнула рукой Варвара Лианозовна.
Злорадно ухмыльнувшись часовому, я скользнула за ворота и так быстро, как позволяла порванная обувь, заковыляла через задний двор подковы-общежития к лесенке, которая вела в столовую. Лучше взять первую партию бидонов и переобуться по дороге, чем сейчас ещё больше опаздывать к матери.
Как и ожидалось, только я перешагнула порог столовой, меня остановило громогласное:
– Тебя где носило?
Мать – настоящая русская женщина. Как там: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт»? Если бы какой-то конь посмел ускакать от матери, она бы ему хребет перешибла одной левой.
Я невольно втянула голову в плечи, хотя разделяло нас всё пространство столовой. Некоторые обедающие офицеры отложили в сторону ложки и с интересом наблюдали за нашим диалогом.
Около матери стояла уже заготовленная батарея судков и коромысло. Без лишних слов, я проковыляла к ним и взвалила на себя деревянную дугу. Ещё не хватало тут представление устраивать.
– Быстро обед в триста вторую и четыреста третью неси. Потом за остальными вернёшься.
Мать повесила на лопасти тяжёлые железные котомки. Коромысло больно резануло шею, и я повела плечами, чтобы переместить его поудобнее. Не впервой. Главное сейчас – не споткнуться на лестнице и туфлю не потерять.
Будто прочитав мои мысли, мать опустила взгляд.
– С туфелью чего?
Я сделала вид, что вопроса не услышала. Повернувшись, пошла к выходу. Авось, обойдётся.
Вот и нет. Через пару шагов я почувствовала, что тяжёлая пятерня опустилась на одну из дуг коромысла.
– С туфелью, говорю, чего сделала?
Я поморщилась. От материного раскатистого голоса звенело в ушах. Он зычно отразился от стен, заставив уже всех сидящих завертеть головами.
– Я починю, – торопливо пробормотала я.
Лишь бы скорее покинуть эту душную, пропахшую кислыми щами столовую. Скорее уйти от позора.
– Ясен день, починишь, – голос матери вылетал из открытых настежь окон и, казалось, даже пешеходы на противоположной стороне улицы теперь знают об испорченной обуви. – Других-то я тебе не достану.
Будто назло, в столовую зашёл давешний парень с проходной.
– И года не проносила – продолжала громко отчитывать меня мать. – Хорошая обува, в ней бы ещё ходить и ходить…
– Я пошла, – перебила я мать и, шаркая, поспешила к выходу из столовой. В спину мне неслось:
– И больше не опаздывала чтобы мне. Из-за тебя люди обеда час ждали, посмотри ты!
Я вышла во двор и, опустив на секунду тяжёлую ношу, швырнула носом. Уеду отсюда, уеду! Не знаю куда, но уеду точно. Попрошу в техникуме, чтобы меня в Ленинград распределили. А лучше – в Москву. Заживу там!
Глава 6
С силой толкая меня из тепла
И замирая на каждом шагу
Как бы опять моя смерть не пришла
Я её видеть уже не могу
Nautilus Pompilius «Свидание»
Кристина открыла глаза и упёрлась взглядом в деревянный профиль. Чуть размытый идол величественно возвышался над головами склонившихся к ней людей. Кристина лежала на банкетке, у стены круглого зала «Шигирская кладовая». В глаз ударил слепящий свет фонарика.
– Жить будет. Водички ей дайте. А лучше, сладкого чая.
Луч впился в сетчатку второго глаза. Кристина дёрнулась и попыталась встать. Её мягко, но настойчиво уложили обратно на банкетку.
– Нет уж, лежи.
Кристина моргнула несколько раз и наконец, смогла сфокусировать зрение. Ближняя размытая голова оказалась усатым мужчиной-фельдшером лет пятидесяти. Позади него стояли обеспокоенные Аня, Игорь и Макс. Вокруг скакали взбудораженные шестиклассники.
– Ну что, – ласково спросил фельдшер, – жива?
Кристина медленно кивнула. К ней возвращались воспоминания. Она в музее. Пришла сюда с Аней.
А кто такая Ната?
Кристина оперлась на локоть. Голова гудела так, будто там побывал Ник. Она подняла глаза на Игоря:
– Обезбол есть?
– Это какой такой обезбол ты собралась без назначения принимать? – угрожающе надвинулся на неё фельдшер. – Пойдём-ка, госпитализацию оформим, а там разберёмся, нужен тебе, как ты выражаешься, «обезбол» или нет.
Кристина помотала головой.
– Не надо госпитализацию.
– Если что-то болит, то надо, – наставительно, как маленькой, объяснил Кристине фельдшер, защёлкнув на её пальце «прищепку» для измерения пульса и сатурации.
Девушка стряхнула её медработнику в ладони.
– Ничего не болит. Отказываюсь от госпитализации.
Фельдшер тяжело вздохнул и достал из сумки бумаги.
– Тогда подпишите.
Кристина, наконец, приняла вертикальное положение.
– Может, всё- таки в больницу? Вдруг инсульт, или ещё что серьёзное? – Аня дёрнула рукой и принялась теребить ворот водолазки. Кристина скользнула по ней взглядом и заметила, что подвески ни на шее, ни в тётиных руках нет. Уставилась на Игоря.
– Нет. Это… это другое.
Игорь вытаращил глаза. Впрочем, это не помешало ему попутно поймать девочку, которая неслась прямо на витрину.
Кристина черкнула закорючку на бумагах фельдшера и поднялась на нетвёрдые ноги.
– Наверное, на сегодня с культурной программой закончим, – через силу улыбнулась она.
***
