***
Однажды речь как-то зашла об объемах женских и мужских бедер. Пути наших бесед неисповедимы.
Убеждаю тебя, что в сантиметрах мужские бедра часто шире женских. Просто визуально выглядит наоборот.
Удивляешься и мне не веришь.
Вспоминаю историю из какого-то похода, когда промокла насквозь, и мне дали чьи-то запасные мужские штаны. Я не просто влезла в них, они на мне болтались.
Вижу, что все равно не убедила.
Берем сантиметр. Мы оба юные и худые.
Цифры оказываются сопоставимыми. Удивляешься вновь. Но против цифр не попрешь.
***
Обнаруживаешь у меня в ванной кусок пемзы. Отчего-то она тебя страшно веселит.
Смотрю с недоумением.
– Это же пятки чесать? У моей мамы есть такая же, – говоришь ты, продолжая смеяться.
Объяснять тебе в этот момент, что пемзой мы, женщины, вовсе не чешем пятки, а убираем грубую кожу, абсолютно бесполезно.
Ты веселишься. Твоя концепция использования этого куска нравится тебе гораздо больше приземленной реальности.
***
Смущала ли меня наша разница в возрасте? Шесть лет и почти пять месяцев.
Если честно, то нет. Я ее практически не замечала.
Лишь иногда на меня накатывали приступы неуверенности в себе.
Смотрю на обложку какого-то журнала. На ней лицо красивой молодой женщины крупным планом. Видны еле заметные морщинки под глазами.
– Она красивая? – спрашиваю я.
– Да.
– А морщины под глазами? – не унимаюсь я.
– Их почти не видно.
– У меня тоже морщины под глазами.
Бред, конечно. В твоей любви невозможно было сомневаться. Но иногда я ухитрялась.
***
Иногда я ухитрялась даже ревновать. Мимолетно и не всерьез, но все же.
Случалось, мы проводили время впятером: ваша неразлучная троица друзей, я и моя подруга Лана.
Как-то шли по набережной, и у тебя с Ланой завязался какой-то увлеченный диалог.
Вот к танцам с ней дважды в неделю я тебя не ревновала, а тут что-то перемкнуло.
***
Как мало мы успели за эти четыре месяца. И как много.
Запомнился наш единственный совместный поход в кино. Впятером. Ты, Глеб, Валек, я и Лана.
Только вышел на экраны фильм «Молчание ягнят» про Ганнибала Лектора. Сеанс был дневной, и мы сидели в центре практически пустого зала.
Фильм понравился.
***
Весна – мое самое любимое время года. Мы гуляли, гуляли и гуляли. Впятером. Вчетвером: я, ты, Глеб, Валек. Вдвоем. Это было очень романтично.
Хотя где-то параллельно шла и другая вечерне-ночная жизнь большого города.
Как-то вчетвером мы сидели на лавочке под цветущими сиренями в самом центре города.
Мимо шел какой-то мужик и вдруг решил отозвать Валька в сторону. Парни взгрелись. Было видно, что готовы, если что, броситься другу на помощь.
Но ничего. Они просто о чем-то поговорили, и Валек вернулся к нашей скамейке.
Оказалось, мужик спрашивал, где в нашем городе можно найти проститутку.
Вот, честно, уточнять не стала, смог ли девятнадцатилетний студент ему чем-то в этом помочь.
***
Ты приходишь ближе к вечеру. Я уже дома. Пришла с работы.
– У вас дома лифт не работает. Я пешком шел к тебе на четырнадцатый этаж.
– Да ладно! Быть того не может! – в моем голосе сарказм.
Я сама только что взобралась к себе домой пешком. Но это еще не все.
– Знаешь, сегодня на физтехе тоже лифт не работал, а у меня пары на десятом этаже, представляешь? – говорю я.
А еще говорят, что «снаряд дважды в одну воронку не попадает». Я весь день ходила по лесенкам пешком: и дома, и на работе.
– Гулять пойдем? – спрашиваешь ты.
– Конечно, пойдем!
Кого вообще в юности затрудняет подняться на четырнадцатый этаж пару-тройку раз?
Бывает, что какой-то день своей жизни ты запоминаешь просто потому, что в этот день сломалось два лифта сразу.
***
Мы сидим как обычно на полу. Ты рассказываешь, как в старших классах у тебя сложились особенные отношения с одной учительницей. Важные для тебя. Не так много в твоей жизни было людей, которым было до тебя дело.
Случилось так, что ты соврал. Притворился, что у тебя болит живот, и она отпустила тебя с уроков.
Как об этом узнала твоя мама?
Сказала, что пойдет в школу и все расскажет учительнице.
Это был единственный случай, когда ты ей сильно нагрубил. Матом.
Она простила. Мамы они такие. Всегда нас прощают.
***
Твоя мама.
Не помню, чтобы ты рассказывал о каких-то еще родных. Почему ни слова о твоих бабушке и дедушке, хотя бы по маминой линии? Где они, и что с ними?
Никаких упоминаний о дядях и тетях. О двоюродных братьях и сестрах.
– У меня нет отца, – с болью говоришь ты, – я его никогда не видел, я его не помню.
Про отца лишь краткое объяснение мамы о том, что, вроде, и собирались вместе жить, да что-то не получилось.
А у мамы была привычка. Если она легла спать, то больше не отзывалась. Даже если тебе было очень нужно с ней поговорить.
***
Твоя мама.
Она, судя по всему, очень одинока.
Ты рассказываешь, что много лет она ярко красилась. Видимо, надеялась, встретить мужчину.
А потом перестала. Как отрезало. Должно быть, потеряла надежду.
***
Твоя мама. Похоже, что у нее в жизни, кроме тебя, никого нет.
Глава третья.
Когда я по-настоящему тебя разглядела? Разглядела твое лицо?
Лицо, на которое я могла бы смотреть вечно. Смотреть и любоваться.
– У тебя зеленые глаза.
– Серые, – ты протестуешь.
– Зеленые, я это точно вижу.
Безупречная линия скул, нос с горбинкой.
Ровные белоснежные зубы. И какая-то невероятная улыбка.
– Я хотела бы нарисовать твой портрет, – в тот момент я совершенно искренна.
Это обещание так и осталось невыполненным. Одна из немногих вещей, о которых мне жаль.
***
Иногда во мне включается непрошеный «улучшатель внешности». Твоей внешности.
Я говорю, что серый цвет ветровки гасит зелень твоих глаз.
– Мне нравится серый цвет! – говоришь ты.
На голове у тебя две небольшие родинки. Когда ты слишком коротко стрижешься, они становятся видны.
Говорю тебе, что стоило бы оставлять длину волос побольше, чтобы их скрыть.
– Мне нравятся мои родинки!
Чуть погодя.
– Мне нравится моя внешность!
– Мне нравится мой рост!
– Мне все во мне нравится!
Ты защищаешься. Веришь ли ты сам в то, что говоришь? Верю ли я тебе в этот момент?
Справедливости ради – про рост я ничего не говорила. Ни словечка.
Бывают дни, когда ты делишься желанием пойти в «качалку». И я в очередной раз ловлю твое желание быть более мужественным.
***
