«Немного осталось». – Первый вернулся и, конечно, свое ехидство прихватить не забыл.
«О таких плюсах я не думал», – Ран покивал ему и нехотя слез с кровати.
Для отца обязательной традицией был завтрак в семь утра. Мало того, что это давно набило оскомину, так еще и говорить порой требовалось: вот как сейчас, когда следовало обсудить разговор с Рейтмиром. Вчера отец отсутствовал, хотя вряд ли он еще чего-то не знал. Порой казалось, прошлое и настоящее он умеет читать буквально по движению воздуха – такой проницательностью он обладал.
Ран спустился в столовую. Картина немногим отличалась от предыдущего утра. Во главе – отец, уже в жилете и пиджаке, будто домашней одежды у него нет вовсе, неизменно с прямой спиной и острым взглядом – зачем вообще на столе ножи? По правую руку – Рем. Он хотя бы позволял себе носить рубашку из более мягкой, чем у выходной, ткани, но Ран ни разу не видел, чтобы брат зевал или тер глаза, чтобы у него появились мешки – любая тень, отличающая от машины. Впрочем, как Рем смазывает шестеренки, он тоже не видел. А вот толстячок-слуга блеклым взглядом невыспавшегося человека напоминал самого Рана, хотя это не мешало ему ловко прислуживать за столом. Будь мать здесь, своей мягкой улыбкой она бы разбавила этот парад хмурых героев, но уже второй месяц она отдыхала на минеральных водах, леча желудочные боли.
Ран с удовольствием набросился на яичницу, бекон, вафли, пока отец и Рем медленно попивали кофе. Завтракать они не любили, но какого-то черта придерживались традиции собираться ежедневно в семь. Когда кофейник опустел, а слугу отпустили, Рем доложил, как прошла встреча с Гердаром Рейтмиром.
– Трус, – это была единственная оценка, которую позволил себе отец. – Реман, узнай, запустил ли Рейтмир делопроизводство, и сделай пожертвование в их приют, скажем, на десять процентов, в качестве аванса. Хватит угроз, обиженные союзники хуже врагов.
«Как заговорил», – фыркнул Первый.
Отца и правда будто подменили: раньше оставлять обиженными он не боялся и ради успеха задумки не брезговал любыми методами.
«Он хочет большего, – пояснил Второй. – Теперь он будет действовать иначе».
– Хорошо, – кивнул Рем. – Что мы собираемся возить?
Ран оторвал взгляд от тарелки. Брат не менял выражения, не показывая ни интереса, ни обиды, что отец не дал ответов раньше и заставил заключить сделку буквально на воздух. В этом тот остался прежним: говорил немного, а задания давал охотно – и крутись как хочешь.
– Оружие, – отец улыбнулся, повернувшись к окну и прищурившись на солнце, забывшее, что в Норте ему не положено светить так ярко.
Рем кивнул. Тоже не поверил, что отец решил заделаться честным торговцем, и догадался, о чем говорит с Гердаром на самом деле.
– Отец, я хотел повторить вам, – начал Ран, – слова Рейтмира. Он сказал, что у нас нет магов, и удивился, откуда мы их взяли – как Адваны достали из клеток? Думаю, это важно.
Хоть отец и сидел неблизко, Ран отчетливо видел, как расширились у него зрачки. Он прижал руку к голове, кивнул каким-то своим мыслям.
– Зайдите ко мне в полдень, – обронил отец, вставая. – Я хочу кое-что проверить, а затем мы обсудим, что делать дальше. У меня будет поручение для вас обоих.
Прежде чем выйти, отец задержался на Ране взглядом и улыбнулся, словно довольный котяра. Похвалой или одобрением это не было – исправно работающий инструмент хвалить не принято.
***
У отца всегда пахло кофе, сигарами и книгами. Каждый из этих запахов Ран любил, но в кабинете они почему-то отдавали горечью на языке.
Ран и Рем еще не опустились на стулья, отец уже начал:
– Как я сказал, мы наладим торговые связи с Кирией. Кроме этого, мы будем направлять на острова гуманитарную помощь. Делать это необходимо не от имени Альтера – от твоего, Реман.
Ран наблюдал за отцом, восседавшем в массивном кресле, подобно королю на троне, и по взглядам, по позе, по тону пытался разгадать его замыслы. Он ухватился за Кирию крепче, чем утопающий – за деревяшку. Хотел открыть там свои заводы? Долгий и странный путь. Стремился кого-то из семьи сделать наместником на одном из островов? В этом была польза, но назначением занимался секретарь по делам колоний, преданный Адванам до мозга костей. Все указывало на то, что отцу нужно восстание – он хотел показать несостоятельность их управления?
– Мы никогда не проявляли к Кирии интереса. Это вызовет ненужное любопытство, – заметил Рем.
Отец благосклонно кивнул ему:
– Верно. Поэтому ты, Реман, возьмешь в жены кирийку. Она так давно оставила родину, воспитывалась по ленгернийским традициям, но доброе сердце не позволило ей забыть дом, – отец заговорил певучим тоном умелого рассказчика. – Конечно, сначала она боялась, молчала о том, что помогает – ты узнал об этом и поддержал жену, а затем вместе с ней отправился на острова, чтобы познакомиться с ее родными и своими глазами увидеть, какая помощь требуется. Да, благотворительностью мы прежде не занимались, но ты другой, а я, конечно, не имею права препятствовать твоим добрым намерениям.
Из горла вырвался похожий на рычание смех – это вылез Первый, от вида изумленного лица Рема начавший бесноваться. Так быстро эта глыба оттаяла и превратилась в растерянного мальчишку, который, как в детстве, сидел перед отцом и искал в себе силы оправдать его надежды, даже если сами замыслы вставали поперек горла. Но если раньше, чтобы отринуть эмоции, собрать волю для «Да, отец», ему требовалось время, а иногда и розги, сейчас Рем стер растерянность с лица уже в следующую секунду. Послышалось то самое:
– Да, отец. Кто она? Она знает о… Настоящих замыслах?
– Она тебе понравится, Реман, – жесткий тон сделал ответ похожим на приказ. – Ее зовут Эльста, и хоть она действительно последние семь лет жила в Ленгерне, ради свободной Кирии она готова на все. Позаботьтесь об этом вместе.
– Свободная Кирия? – повторил Ран.
Второй тоскливо вздохнул, рука сама потянулась вверх и прикрыла левую щеку. Ран подглядел в чужих воспоминаниях, что у того на щеке было клеймо, и за прикосновением к нему он прятал раздумья, стыд или горечь.
– Да, – просто ответил отец и сделал длинную паузу, по которой казалось, что продолжения не будет, но он все же соизволил добавить: – Народ заслуживает свободы и равных прав, а колонии – независимости.
Первый хохотал и улюлюкал, и Рану хотелось того же. Как приторно звучало! Говорящий о свободах сам возвел вокруг себя подобную Ленгерну империю, и ни конституций, ни законников в ней не было. Отец забыл добавить, что его интересовало другое «заслуживает»: что получит дом Алванов.
– Да, отец, – повторил Рем. – Что-нибудь еще?
– Реман, можешь быть свободен. Киран, останься, – отчеканил отец, и Рем немедля вышел. – Киран, у меня для тебя особое задание. Ты отправишься в Кион, но я не знаю, что будет дальше – тебе придется решать самому.
«Роскошь». – Ран шикнул на Первого, хотя словам отцам был удивлен не меньше.
Тот устремил взгляд на старинную карту на стене. Она изображала Ленгерн до первой революции, но Норт и Кион – две точки на морском берегу – существовали и тогда. Разница заключалась в том, что обозначающей столицу звездочкой раньше был отмечен Норт, а сейчас ее получил Кион.
– Слушай внимательно, Киран. – Отец так и не смотрел на сына, продолжая разглядывать карту. – Корабли Рейтмиров перевозят груз Адванов. Я видел документы: его страхуют на миллионы линиров.
Ран подался навстречу, ловя каждое слово. Если интуиция и существовала, сейчас она роптала и слушать не хотела, заранее говоря, что хорошим дело не кончится. Другого от задания, в котором замешаны Адваны и грузы на суммы, знакомые не каждому богачу, ждать не стоило.
– Что они перевозят, никто не знает. Это первое. Адваны продолжают эксперименты с магией, хоть и используют только добровольцев. В большинстве своем маги не возвращаются, а что это за эксперименты, никому не известно. Второе. За последние тридцать лет Адваны открыли несколько научных центров в Атаре и его окрестностях – слишком много для этого никчемного города. Города на границе с Баларом, к тому же. Это третье. Про какие клетки говорил Рейтмир, я не знаю. Вероятно, добровольцев нет – это ложь Адванов. Четвертое. Найди для меня ответы.
Адваны, Адваны, Адваны. Отец все не менял пластинку. Он говорил, что они выбрали путь автократии, военной экспансии, сокращения прав и свобод, монополий, но такими их видел только он. Да, войны продолжались, спорить с этим не стоило, но именно Адваны получили звание «светлых умов», их стараниями наука и техника шли вперед, все передовые разработки принадлежали им. Звучало слишком хорошо, и Ран тоже не верил, что на этом небе нет облаков, но паранойей отца он не был заражен.
– Ты подберешься к Аларту Адвану. Ему шестнадцать, и он сбежал из дома – почему, снова неизвестно. Он считает, что обманул всех, никто не знает, где он, но по приказу семьи ему подыгрывают. Младший Адван поступил в школу и живет по поддельным документам. Возможно, он увидел что-то, что шло вразрез с его убеждениями, и он сбежал. Узнай.
– Я слишком приметен.
Отец закатил глаза и демонстративно фыркнул:
– А мне казалось, ты убежден, что очки скрывают тебя. Эта та школа, где подобным тебе не удивляются. Чандера сейчас работает там, она поможет приблизиться к мальчишке.
Первый радостно взвыл, заскакал. Он любил Чандеру. Ран тоже любил.
– Родители не приставили охрану к своему сыну?
– Ты предлагаешь, чтобы я сделал работу за тебя? Слушай, смотри, узнавай. Это твое дело, Киран.
«Молчи», – предостерег Второй, когда резкий ответ уже был готов.
– Если понадобится, – отец продолжал, – уведи Адвана. Узнай, что знает он. Что не знает – заставь захотеть узнать.
– Хорошо, а после? Его будут искать, и когда найдут, они поймут, кто я.
Отец вздохнул:
– Киран, ты умеешь работать и не нуждаешься в моих инструкциях, поэтому не задавай глупых вопросов и берись за дело. Если что-то будет угрожать нашей безопасности, заставь мальчишку замолчать. Даже если навсегда. Он не так важен Адванам, как старший сын, на нем уже стоит клеймо «не такого». Ты отправляешься на следующее утро после помолвки Ремана. Возьми документы с моими подписями, деньги и верхолет. – После каждого предложения отец делал в блокноте пометку.
«Роскошь», – повторил Первый, но уже с удовольствием. Сбежать из Норта ему хотелось не меньше. Правда, столица была хуже: Норт хотя бы не прятал свое хищническое лицо, а показывал его через ветра и холода. Кион зеленел, пел журчанием фонтанов и гордо тянулся к небу резными шпилями, но жизни в нем не было – только выживание. Ладно, там хотя бы теплее. Тепло Ран любил, а его зверь – еще больше.
«Скажи ему», – велел Второй и сразу отступил, снова став ехидным Первым. «Хочу увидеть его лицо», – добавил тот.
– Пап, это мое последнее дело.
Говорить «папа» или обращаться к старшим родственникам на «ты» было не по этикету, но Ран решил поступиться им, надеясь хоть один чертов раз поговорить по-человечески.
Оторвавшись от записей, отец смотрел на сына всего секунду, не больше: достаточно для него, чтобы понять, что это не бунт, а заявление о смерти.
– Хорошо. Выполни его как полагается.
Первый скривился, рванул вперед, зарычал. Отец не повел и бровью – к проявлениям зверя он давно привык. Сделав глубокий вдох, Ран заставил Первого вернуться на место, но и у него из горла рвался рык.
Есть личное, а есть долг, и верно чувствуя границу между ними, точно это было инстинктом, отец всегда знал, как отделить одно от другого. Хотя что там отделять – все его личное умерло двадцать четыре года назад, и тогда свою жизнь он положил на алтарь служения дому: но не людям, а фамилии.
У отца была любимая жена, которая подарила ему наследника – Рема, но умерла при родах. И была вторая, из хорошей семьи, с хорошим приданым. Твердой рукой она вела хозяйство, а ее сын всячески старался угодить отцу, но любви у того не стало больше ни к ней, ни к нему. Ран всегда знал, что ему не дотянуться до Рема, и, конечно, ответ отца удивить не мог – хотя удивиться так хотелось.
– Как и всегда.
Ран встал, когда отец елейным голосом спросил:
– Разве я тебя отпускал? – он смотрел, склонив голову набок.
– Да, отец, что-то еще?
– Не забывай про правила, Киран. Ты можешь уйти, только когда разрешит глава семьи. Теперь ты свободен.
Семьи? Ран оставил и ухмылку, и вздох при себе, но Первый взвился: снова из горла вырвался рык, а губы против воли разъехались, по-звериному обнажая зубы.
Ран вышел, и по ту сторону на него лавиной хлынули воспоминания: как растет смуглый черноволосый мальчишка, но не меняется клетка, как его способность превращаться в зверя развивают и контролируют, а потом дополняют новой и как он все скалится и рвет цепи подобно волку, которого всегда вспоминал. Итог у них был схож: один стал трофеем в пышном зале, а другой – строчкой об успешно выполненном деле. Ран знал, что через месяц и он превратится в строчку, в трофей.
2.5. Покой и свобода
Рейн ненавидел революционеров, и это было мнение того, кто двадцать лет назад устроил революцию. Оказалось, когда стоишь у власти, все видится с другой стороны. Раньше борцам с Ири, сражающимся за независимость острова, он сочувствовал. Сейчас – видел угрозу: сепарация означала минус пять миллионов человек, тысячи гектаров урожайных полей и семьдесят процентов поставок древесины.
Открылась дверь зала. Голос секретаря ударился о высокие мраморные потолки и перешел в эхо:
– Кир Л-Арджан, к вам Киро и Лито.
Выступив за равенство, ирийцы-революционеры отказывались от принятого обращения «кир» и от фамилий, и называя их по именам, секретарь показывал уважение, однако сейчас это прозвучало так, словно он говорил о мальчишках, пожаловавших в кабинет отца. Впрочем, на мальчишек пришедшие не походили: слишком высокие, слишком крепко сложенные, со слишком большим количеством ожогов и шрамов на лице и руках. Хотя не нужно было их видеть, чтобы знать, на что они способны – вместе с Рейном Киро участвовал в революции, а его сын Лито буйным характером пошел в отца и даже обогнал его.
– Постарел, – протянул Киро, садясь за другой конец стола – слишком далеко для разговора не на повышенных тонах, – потолстел. Предал былые интересы.
Без разбега – сразу прыжок. Хорошо. Борьбу за независимость Ири Киро вел уже двадцать лет, но за это время Рейн не встречался с ним лицом к лицу – его оказалось недостаточно, чтобы забыть, как разговаривать с ирийцем.
– Да. Отменив грабительский хлебный закон – предал. Смягчив трудовое законодательство – предал еще раз. Дав вам двадцать пять процентов мест в Народном собрании – предал окончательно. Знаешь, Киро, я старался. Я шел навстречу, пока не понял, что вам не самоуправление нужно – вам сама идея борьбы нравится. Даже с таким расчетом я бы искал компромисс, но вы начали брать пленных и пытать их. Кое-кто дорогой мне оказался среди них. Выдать его вы отказались, поэтому время дипломатии прошло.
Киро не перебивал. Тоже постарел. Раньше он бы и слушать не стал – оборвал, обругал, проклял и сжег.
– Как будто вы не берете пленников, – рявкнул Лито. – Точно, не берете. Вы казните на месте.
Киро исподлобья посмотрел на сына, и тот замолчал, но плотно сжатые губы указывали, сколько брани он пытается удержать.
– Кто? – спросил старший ириец, постукивая пальцами по столу.
– Сын.
Этот паскудник всегда лез куда не надо. В тринадцать он бунтовал и едва не сбежал с добровольцами, записавшимися в ирийский освободительный корпус. В семнадцать – уже пересмотрел взгляды и улизнул с солдатами, сражающимися против революционеров. Злость нашептывала, что так ему и надо – может, выучит урок, но надолго ее не хватало, и от того, чтобы направить на Ири все войска, останавливало уже немногое.
– Жаль, – Киро равнодушно пожал плечами. – Мой брат умер за ту революцию, а твой сын умрет за эту. Какие шутки выдает жизнь.
Не забыв старых привычек, Рейн всегда носил с собой револьвер, да и за дверью ждала охрана. Что угодно можно было придумать, чтобы вышибить из Киро его дурные мозги, но такого желания не возникло. Это были старые счеты, дополненные новыми, – для финальных подсчетов они сойдутся вдвоем и без оружия.
Может быть, он и правда изменил тем идеям, за которые боролся двадцать лет назад. Но в огне Кирия горела достаточно, и теперь от него требовалось защитить покой в государстве и семье. Если цена этого – свобода одного острова, ее он заплатит.
3. Хозяева и гости
Ран не верил Второму. Тот все нашептывал: «Поговори с ней, она может знать о замыслах твоего отца больше». Ран знал, что это не забота, Второму хочется услышать про Кирию, но у него самого желания лезть куда не зовут было не больше нуля. Да и не нравилась ему Эльста – она слишком напоминала отца.
Наверное, странно было так думать про девушку, которая со всеми своими платьями, прическами и украшениями напоминала принцессу. Слуги от ее улыбок разомлели и всячески старались угодить. Идиотина Рем хоть и держался своего привычного образа куска льда, постоянно косился в ее сторону, купившись на милое личико и грудь, которую она подчеркивала цепочками да кулонами. Даже отец проявлял к девушке куда больше расположения, чем стоило от него ожидать. Всего за пять дней Эльста и ее наставница, одаряющая всех такими же ясными, светлыми улыбками, сорвали гнетущую вуаль, накрывшую дом после отъезда матери.
Но за всем этим пряталось что-то неприятное, неприглядное, и не надо было зваться знатоком душ, чтобы заметить, что каждый взгляд и каждый разговор – часть сделки; чтобы получить свое, Эльста готова играть в любые игры. Однако держать маску воспитанности, благочестия и доброты она умела отлично – всего краешек отошел, да и то Ран заметил это потому, что внимательность и усердие в него вбили ударами розог.
Помолвка состоялась, и в честь этого устроили большой прием. Дом наполнился чужими людьми: громкими, крикливыми, не дающими проходу, в пропахших духами пестрящих одеждах. Если что Ран и ненавидел больше переговоров, так это подобные приемы.
Единственное, что радовало хоть сколько-то – дом. Из патефонов лилась красивая мелодия, и пусть изредка слышалось, как игла царапает пластинку, это ничуть не портило музыку, а добавляло ей какого-то скрипучего очарования. Залы и комнаты украсили цветами, зеленью, и сладкие травянистые ароматы дразнили воспоминаниями о лете. Лучше всего был свет: мягкий, в меру приглушенный, чтобы создать ощущение тайны и сделать всех красивыми; чтобы напомнить, как в детстве в полумраке всегда поджидали рожденные фантазией приключения, яркие и будоражащие. Только фантазии остались в детстве, а вместо приключений пришла необходимость строить из себя достойного Алвана и между делом присматривать за гостями.
Прежде чем оказаться в зале, Рану пришлось пройти коридор с четырьмя портретами, и историю их семьи они рассказывали лучше любых хроник.
Мужчина с забранными в хвост медными волосами – про сходство с ним Рану не переставали напоминать – и золотоволосая женщина. Раз Алван, который некогда был Киразом Адваном, и Рена Рейтмир. Те самые «пра», связанные с Адванами и Рейтмирами. Их портрет выделялся на фоне остальных, как пятно света: яркими красками, точно они позировали в залитой солнцем комнате, счастливыми лицами. Наверное, так счастливы они были, потому что жили не в чертовом Норте и не в проклятом Кионе, а в южном Алеонте.
Следующая пара напоминала чету солдат: военная выправка, суровые лица. История решила стереть их имена: они выступали против объединения городов-государств, а затем – против войны, однако их назвали не борцами за свободу, а диссидентами. Но Алваны помнили, помнили и чтили, преподнося дело пары как то, что следует продолжать. В свете борьбы против Адванов, конечно.
Еще одна пара – настоящие хитрецы, судя по виду. Если старший сын Раза и Рены выбрал путь политической борьбы, то младший хотел выиграть иным путем. Поговаривали, что обладателем военных заводов и железных месторождений он стал благодаря незаконной сделке, но, конечно, Алваны не признавались в этом и преподносили его историю как путь борьбы и превозмогания.
И последний портрет – отец с первой женой. Ран не знал, как может мать спокойно смотреть на него – сколько же сил понадобилось воспитательницам, чтобы сделать ее столь покладистой. Так или иначе, справились они хорошо: портреты и фотографии мертвой женщины по-прежнему украшали дом, и протирать их от пыли не забывали.
Ран вошел в зал одним из последних – и дольше бы не заходил, будь у него такая возможность. Очки пришлось снять, да и рубашка жала в подмышках. Хорошо, не жала, но этот чертов аристократический наряд с костюмом-тройкой удовольствия не доставлял. Сигарет уже не покурить – как же, всякие напыщенные индюки, собравшись в курительной комнате, брались только за сигары, в крайнем случае за сигариллы. И не выпить нормально: подавали в основном шампанское – дурацкую сладость с пузырьками.
В центре внимания, конечно, находились Рем и Эльста. К ним так и липли, а самый юркий журналист едва на цветочную арку не влез, чтобы сделать фотографию пары. Кирийка отвечала с доброй улыбкой, каждому уделяя равное количество внимания. Рем стоял с покровительственным видом, а внутри, наверное, молился за ее здоровье, радуясь, что благодаря девушке он избавлен от необходимости говорить.
Отец стоял в окружении своих партнеров: хозяина железных дорог, свинцового короля и правителя леса – за этими пафосными прозвищами скрывались весьма посредственные люди. Норт вообще любил давать прозвища: Ран не раз слышал, как его отца называют «королем железа и пороха» – это из приличного.
Среди гостей были представители и других знатных семейств – все из «большой пятерки». Это было еще одно данное нортийцами прозвище, хотя так говорили немногие. Рану больше нравилось придуманное клерками: «крохоборная пятерка».
