Ходатайство Тимановского получить отряд алексеевцев, комкор скрепя сердце отклонил. Данной группой с сентября успешно руководил генерал Третьяков. Он же планировался на должность начальника Партизанской генерала Алексеева пехотной дивизии.
Кутепов отметил двоякую позицию Тимановского. Получается, привязанность к родным чернопогонникам была предлогом нежелания возглавить корниловцев. Таким приёмом «Железный Степаныч» ушёл от конфликта с честолюбивым Скоблиным, не мыслящим себя ни в какой ипостаси, кроме предводителя лучшего соединения Доброволии.
Преторианские амбиции двадцатипятилетнего вундеркинда беспокоили Кутепова. Заполучив дивизию, он обоснованно возжелает генеральства. Обретя погоны с зигзагами, успокоится на недолгое время, чтобы вскорости заявить о новых претензиях. Каких?
У дроздовцев – аналогичное явление. Будто на дрожжах входил там в силу молодой вождь Туркул, затмевающий славой своего начдива. Умница Витковский, видя поползновение на власть, в каждом донесении, отмечая заслуги храбреца, неизменно вкрапливал детали, бросающие тень на репутацию полковника.
В последней депеше начдив-3 уведомил командующего корпусом о сделанном им замечании Туркулу. Поводом для внушения (разумеется, устного и приватного) послужило то, что полковник с приближёнными офицерами после хорошего обеда излишне поусердствовал над свежей партией пленных.
Усмирение русского бунта невозможно без твёрдости. Идейные враги – комиссары, жиды, бывшие офицеры старой службы, сознательно пошедшие на службу к красногадам, должны истребляться поголовно.
Но простому народу, массово одураченному благодаря своей дремучести, надлежит являть милосердие. Хотя бы из практических соображений – война кончится не завтра, для её ведения потребны солдаты.
Мстительность Туркула объяснялась трагедией его семьи.
«Но на дворе не февраль восемнадцатого, мы не в Ледяном походе! Без преувеличения весь цивилизованный мир затаив дыхание взирает за героической поступью белых страстотерпцев», – Кутепов не заметил, как вступил в мысленную дискуссию, причём в пафосном тоне.
Телеграфируя Витковскому, комкор поддержал его принципиальную позицию по недопущению расправ над пленными красноармейцами.
«Ретивую молодёжь обуздаем, главное, не потворствовать её вольностям и не самоустраняться от проблем, как это повелось у командующего армией», – размышления взбудоражили Кутепова, о сне он позабыл окончательно.
Всё больше головной боли ему доставляло поведение генерала Май-Маевского. В июне после занятия Харькова тот, что называется, сорвался с нареза. Прибыв в город, едва очищенный от большевиков, начал бурно праздновать победу. Не выходя из вагон-салона, устроил грандиозную пьянку, в которую втянул штаб третьей пехотной дивизии.
Деликатный Витковский, предвидя пагубные последствия преждевременного праздника, просил тогда Кутепова убедить командарма отложить приезд. Остановить азартного Мая не удалось. Обосновавшись в Харькове, он ввергся в пучину бесконечных обедов, ужинов и банкетов, сопровождавшихся обильными возлияниями. Губернское общество чуть ли не ежедневно чествовало прославленного полководца, который под влиянием своих страстей терял волю.
Слабости Май-Маевского стали затмевать его достоинства. Он пропивал ум, здоровье и незаурядные способности. Его попойки и дебоши были предметом сплетен и анекдотов, умело использовавшихся врагами для дискредитации добровольчества.
Стоило ли говорить, какой отвратный пример подавал генерал подчинённым. Лозунг «Хоть день, да мой» превратился в девиз белого Юга. Офицерство кутило в кабаках, кутежи требовали наличности, добыть которую при скромном жаловании можно было лишь неправедным путём: спекуляцией, воровством казённого имущества, а то и грабежами.
Будучи человеком, больным алкоголизмом, Май-Маевский не мог критически оценивать своего поведения. Не имел намерений подать в отставку, не пытался излечиться от недуга. Наблюдая драму непосредственного начальника, Кутепов недоумевал: «На что тот надеется? На чудо, на спасительное русское «авось»?»
Крайне удивляла позиция Деникина, закрывавшего глаза на непотребства командующего Добровольческой армией. По какой причине главком не отстранит Мая от командования, не заменит его другим военачальником? Почему не обратится к совести старого солдата, которая у того, без сомнения, наличествует, не пригрозит позорным увольнением в случае, если он не возьмет себя в руки?
Ответ прост – Антона Ивановича устраивает приятный в общении, неконфликтный Май-Маевский. Не напрасно, по слухам, после занятия Москвы Деникин намерен предложить ему пост военного и морского министра в своём правительстве.
Конечно, если доложить в Ставку о художествах Мая, реакция последует. Но не заподозрят ли наверху, что командующий корпусом роет под командармдобра, желая занять его место?
Обосновав уважительность собственного молчания, генерал отмахнулся от стыдной мыслишки, что пьющий начальник ему удобен. А что? Указаний и спросу меньше, сам себе – стратег и славы своей кузнец…
«Брось юродствовать, Сашка, какая к чёрту слава? Как бы вскорости всех собак на тебя не повесили!» – Кутепов заёрзал на неудобном диване, укутал пледом озябшие ноги.
Затронув личность главкома, испытал тихое раздражение. Деникину, похоже, победа над большевизмом казалась решённой задачей. Он расположился со Ставкой вдали от фронтов, в тихом провинциальном Таганроге, руководил войсками путём переписки. Попутно наслаждался поздно обретённым семейным счастьем, пестовал родившуюся в феврале дочурку.
Каждый имеет право на личную жизнь. Военный человек и без того обделён её простыми радостями.
Сам Кутепов тоже всего год, как сочетался первым законным браком. Однако женитьба не изменила его облика. Делая предложение, генерал честно предупредил невесту, дочь коллежского советника Лидию Давыдовну Кют, что ради спасения России он в состоянии пожертвовать даже семьей.
«Лида, Лидочка, как редки наши встречи, – комкор ощутил тугой ком в горле. – Спасибо тебе, Лебёдушка, за то, что вернула мне веру в свои силы».
После тяжёлого ранения, полученного 27 июля 1915 года в бою при деревне Петрилово Владовского уезда Ломжинской губернии, он подозревал, что навсегда лишился способности обладать женщиной. Германская ружейная пуля разорвала ему левый пах.
Жил с неподъёмным грузом на душе, маскируя вынужденное отшельничество жертвенным служением Отчизне. Нежные чувства к Лидочке, пробившие заскорузлый панцирь солдатской души, свершили чудо. Последствия страшного увечья сняло как рукой.
Глядя на счастливого молодого отца Деникина, Кутепов загорелся мечтой – у него всенепременно будет сын, который унаследует воинские таланты отца и приумножит его славу.
От немедленного сотворения новой жизни останавливал здравый смысл. Он – окопный генерал, постоянно на позициях, под огнём. Состояния у супругов Кутеповых нет. Кто позаботится о Лиде и младенце, если с главой семейства вдруг произойдёт то, что случается на войне ежеминутно? Поэтому животрепещущий вопрос с наследником отложен до лучших времен.
«А они наступят, – убеждал себя генерал, – мучения и страдания наши не напрасны. Не отдаст Господь Бог Россию на растерзанье супостатам».
Привыкший мыслить рациональными категориями, Кутепов в обоснование своей позиции привёл практический довод: «Это Деникину нужно торопиться, он лыс и сед, ему сорок семь в декабре стукнет, а я на целых десять лет моложе. Какие мои годы!»
Заплутавший сон исподволь скрал комкора в половине четвёртого. Вестовой имел указание разбудить генерала в шесть ноль-ноль.
24
Готовясь к худшему, Скоблин отвёл первый Корниловский полк в резерв. Офицерская рота вторые сутки стояла в деревне Боковое, что в полутора верстах от станции Еропкино. В погожую погоду станция отсюда наблюдалась невооружённым глазом, как на акварельке. Сейчас панораму застилала пелена дождя, зарядившего с утра.
Впереди по железной дороге глухо бухал бой. Третий Корниловский отстаивал станцию Стишь. Гремело и на северо-западе. В районе хутора Дубовик одну за одной отбивал атаки второй Корниловский полк.
Красные части перемешались. Работали тут и остатки седьмой стрелковой дивизии, сформированной из добровольцев Владимирской и Костромской губерний, и не единожды битая отдельная стрелковая бригада Павлова. Не обошлось и без эстонцев с латышами, эти кидались яростно.
Сплошной фронт отсутствовал, на карте оборона белых изогнулась пульсирующей дугой. Корниловцы под непрестанными ударами пятились, огрызаясь контратаками. Несли большие потери, недостаток огнеприпасов давал о себе знать всё острее.
Пятнадцать вёрст от передовой для тёртых калачей – глубокий тыл. Вставшим в резерв ударникам впору было полноценно отдохнуть – побаниться, постираться, если бы не томящая неопределённость. В любую минуту могла раздаться команда «строиться».
Тем не менее передышку использовали по назначению. Отсыпались, сушились, латали обмундирование, чинили обувь и амуницию, чистили оружие, просто бездельничали. Штабс-капитан Маштаков коротал время в «политических» разговорах с хозяином Провом Зиновьевичем, в просторном пятистенке которого разместился взвод.
Пров Зиновьевич – староста, избранный боковским обществом. Невзирая на смуту и семерых по лавкам, у него крепкое хозяйство. Встретил он постояльцев настороженно. Сложив тяжёлые руки на впалом животе, наблюдал за вваливавшимися в избу промокшими, иззябшими, громогласными вояками. В спутанной сивой бороде шевелились улитками губы – вёл счет незваным гостям.
Неунывающий подпоручик Львов выглянул из-за плеча истово крестившегося на икону Кипарисова:
– Нас, дедушка, как апостолов, двенадцать.
Взвод продолжал редеть. Из Орла вырвались без потерь, но за следующие дни – один убит, двое раненых, прапорщик Терещенко свалился в тифу, а поручика Цыганского опять перевели в третью роту на открывшуюся вакансию взводного. Минус пять штыков, и, что самое скверное, насчёт пополнения – молчок.
Маштаков, уловив тревогу хозяина, поспешил успокоить:
– Двое будут в дозоре в сменах, так что, считайте, десять у вас постояльцев. Скоро кухня подоспеет, кулешом подзаправимся. Потерпите…
– Да я ништо… Што я, без понятия? Я сам отставной ефлейтур пехотного Нейшлотского полку… Служивое дело понимаю, – убегая взглядом, хрустко скребя в дремучем затылке, наводил дипломатию Пров Зиновьевич.
Пока полевая кухня пробивалась по раскисшей дороге, хозяин велел жене и двум снохам сбирать на стол. Поймал во дворе курицу, не успела та раскудахтаться, голова с гребешком отдельно от тушки оказалась. Ударники, наведя ревизию в тощих сидорах, выставили свои припасы – галеты, сало, сахар, чай, спиртягу.
Маштаков пригласил Прова Зиновьевича с домочадцами к общей трапезе. Причём усадил в положенный хозяину красный угол, «на коник».
Старик от обходительности штабс-капитана таял как свечной огарок:
– Извиняюсь, ваше блародье, ежли вдруг невпопад чего шмякну. Вы, случаем, не из простых будете?
– Представители голубых кровей здесь отсутствуют. И, пожалуйста, называйте меня Михаилом Николаевичем, – Маштаков с расстёгнутым воротом, без ремня усаживался на широкой лавке.
За столом рассолодевший после рюмки Пров Зиновьевич витийствовал о повадках красных, по-орловски заменяя звук «ц» на «с»:
– Замучили стервесы налогами, развёрсткою, рикви… лизисиями, тьфу, язык сломашь… Повезёшь чего в город на базар, налетят мильсанеры коршуньём: «пискулянствуешь, куласка морда», да всё и отымут. Перестали мы в город ездить, ну и остались без соли, без чайку, без рафинаду, без гвоздей, наги и босы…
Пулемётчик Морозов выудил из чугуна дымившуюся картофелину, покидал из ладони в ладонь, остужая, спросил с подковыркой:
– Чего ты, хозяин, всё про красненьких глаголешь? Скажи-ка лучше, как тебе при беленьких живётся.
Пров Зиновьевич замялся:
– Дык што сказать? Торговать вы дозволили, по сараям да овинам не шаритесь… Капустки вот отведайте, ваш бродье, капустка зна-атная этот год усолилася…
Львов торопливо дожёвывал, подошёл его черёд заступать в караул. Подпоручик сменил Кудимова, у которого после двух часов на посту зуб на зуб не попадал. Парадная шинель вольноопределяющегося, снятая с убитого краскома, напиталась водой как губка и густо потемнела. С захлюстанной полы её струились грязные ручейки.
– Как же так, господа хорошие? Зима на носу, а у вас ни рукавис, ни путной одёжи? – озадачился Пров Зиновьевич.
Кудимов, прижав к тёплому боку печки закоченевшие багровые руки, хлюпая носом, хорохорился сипло:
– Мы, корниловцы, непромокаемы и непромерзаемы…
– Иди за стол, земляк мой непромокаемый, хлопни рюмаху для согреву! – заметно охмелевший Маштаков шлёпнул ладонью по освободившемуся месту рядом с собой.
Обстановка становилась всё более непринуждённой. Разнобой голосов обещал вскоре перерасти в гвалт. Хозяин осмелел окончательно и стал выспрашивать у постояльцев про нашивки на их рукавах.
– Чего, прости господи, за черепушки на вас намалёваны?
Маштаков, в прошлом народный учитель земской школы, доходчиво растолковал символику ударных частей:
– Адамова голова с двумя костями означает готовность идти на верную смерть за счастье Родины. На погонах красный цвет знаменует защиту свободы, а чёрный – нежелание жить, если погибнет Россия. Победа или смерть!
– Кто раскрашен как плакат? То – корниловский солдат! – продекламировал Риммер.
Его облепили хозяйские внучата. Русоголовый оголец лет трёх примостился на ноге подпоручика, подзадоривал себя качать. Удержаться на кожаных штанах атлета было непросто, детишки соскальзывали на пол, будто с горки, заливисто хохотали.
– А от красных хоронились, – тихо промолвила супруга Прова Зиновьевича, одевшая к столу поверх льняной рубахи и юбки-понёвы украшенный вышивками передник с рукавами. – Чуют хорошего человека.
Маштаков хмыкнул: «Эх, тётка, знала бы ты, сколько зарубок на прикладе у этого хорошего человека, первого охотника на расправу».
Проныра прапорщик Вейденбах на «залавке»[97 - «Залавок» – короткая широкая скамья, отходящая от лавки в сторону печки.] любезничал с миловидной младшей сношкой хозяина, второй год вдовствовавшей.
Угомонились не поздно. Отяжелев в тепле и сытости, ударники, вымотавшиеся за предыдущие дни, засыпали сидя. Взводный определил очерёдность несения караульной службы и скомандовал «отбой». Бойцы улеглись, кто пошустрее – на лавках, прочие – на полу. Маштакову отвели лучшее место в доме – на «приступке», в пристроенном к печи закутке. Хозяева забрались на полати.
Ударники дрыхли как убитые несмотря на периодическое движение – один заступал на пост, сменившийся пробирался в потёмках, стукался об углы, гремел потревоженными пустыми вёдрами, наступал на руки-ноги спавших вповалку. В избе было душно и волгло, пахло кислой овчиной. Ядрёный дух солдатчины боролся с крестьянскими крепкими запахами. Из угла в угол катался картавый храп, кто-то тревожно вскрикивал во сне, кто-то жалобно постанывал.
Наутро после завтрака Пров Зиновьевич вызвал Маштакова в сени на секретную беседу. Угостившись папиросой фабричного производства, подкурив и поблагодарив, он вытащил из кармана сложенный вчетверо коричневый листок.
– Тут, этта, такое дело, Михал Николаич… Вы человек учёной, растолкуйте мне невежде, чего тута господа прописали…
Штабс-капитан расправил бумагу и начал читать, щурясь в слоистом дыму. Высокий лоб его собрался морщинами.
Напечатанная типографским способом листовка называлась «Обращение к братьям крестьянам». В ней после пространного вступления аграрии уведомлялись, что вся земля, самоуправно захваченная ими после революции, должна быть возвращена законным владельцам. А так как «братья крестьяне» землицу вспахали и засеяли, из урожая этого года они обязывались отдать землевладельцам в качестве аренды треть собранного хлеба, половину трав и шестую часть корнеплодов.
– Я гумагу энту третьего дни в волости залучил. Мужикам покамест ни гу-гу, чтоб не взбулгачились допрежь. Просветите, Михал Николаич, как понимать прикажете?
Маштаков потёр щеку, отмечая: «Непременно надо побриться, пока возможность есть». Отвечать на вопросы насчёт шевронов ударного полка было несоизмеримо легче. Может, стоит разорвать прокламацию, подписанную именем Особого совещания при главкоме? С беззаботным смешком заявить, мол, филькина грамота, ересь и провокация? Или отговориться незнанием предмета?
Во время недавнего нахождения штабс-капитана на излечении аграрная политика Доброволии в палате обсуждалась бурно. Дискуссия по поводу законов «О сборе урожая» и «О посевах» едва не увенчалась рукопашной. Меньшая часть офицеров считала эти институции неоправданной уступкой черни, легализующей самозахваты земли. Законоположения де предоставили захватчикам право пользования наделами, декларировали обеспечение их интересов при сборе урожая. Большинство, в рядах которого находился Маштаков, было убеждено: законы – пудовый камень на шею воюющей армии. Вместо того чтобы заручиться столь необходимой поддержкой крестьянства, правители, не взяв Москвы, провозгласили, что земля будет возвращена помещикам, а хлеборобам пообещали подачку в виде части урожая, и то на первый год.
Заполняя тягучую паузу, штабс-капитан от окурка поджёг новую папироску.
Староста ещё не ведал о хлебной повинности, введённой генералом Деникиным в подконтрольных ему губерниях. С каждой десятины крестьянин должен поставить пять пудов зерна. Поставки обеспечивались даже не бумажными деньгами, а квитанциями.
– Кто-то потребовал возмещение, Пров Зиновьевич?
– Да нет, барин наш покуда не объявлялся. В Замостье вот трясут мужика.
Правдоискатель Маштаков по дороге из госпиталя угодил в историю, связанную с затронутым вопросом. В Малоархангельском уезде на пару с молодым комбатом второго Корниловского полка Померанцевым вступились они за крестьян. Деревенька носила прозаическое название Мокрецы. Там вернулся из небытия помещик, объявивший обществу, что урожай принадлежит ему. Оплачивать труд селян он не отказывался, но предупредил – при расчёте примет к сведению самовольную эксплуатацию скота и сельхозтехники. Крестьяне от новостей, предрекавших голод, понятное дело, оторопели.
Случайно узнавшие о конфликте корниловцы навестили землевладельца в его родовом гнезде. Расчёт обескуражить быстротой и натиском не удался. Помещик, оказавшийся отставным ротмистром лейб-гвардии, парировал доводы ударников приказом Деникина, воспрещавшим армии вмешиваться в имущественные споры. Маштаков, за месяц пребывания в тылу поднаторевший в политике, уравновесил чаши весов аргументом, что собственники, в свою очередь, предостережены от насильственного восстановления вещных прав и сведения личных счётов. Решающее влияние оказало численное преимущество ходоков. Отставник пошёл на уступки, согласившись снизить размер подати.
– Дайте-ка сюда эту, как вы изволили выразиться, гумагу, – требовательно протянул руку штабс-капитан. – Забудьте про неё. Если возникнут притязания со стороны барина-боярина, смело обращайтесь к командиру любой добровольческой части, что окажется поблизости. Думаю, вы найдёте участие. Впрочем, сейчас тут горячо, и барин ваш навряд ли объявится.
При последней фразе староста насупил клочковатые брови, давая понять, что утешение вышло сомнительным. Потом поинтересовался осторожно:
– Оборону держать станете?
Цель вопроса была понятна. Бой за населённый пункт всегда чреват разрушениями и жертвами среди населения.
– Не думаю, – высказался корниловец, – позиция невыгодная.
Староста ушёл по делам, а штабс-капитан вернулся в хату, где с горячей водой без суеты побрился. Лицо, освобождённое от колкой неряшливой растительности, в том числе от усов, в непривычно большом настенном зеркале показалось голым, а рот – несуразно губастым, лягушачьим.
Объявившийся к полудню Пров Зиновьевич имел более загадочный вид, чем прежде, и снова попросил о разговоре с глазу на глаз.
– Как вы ни хвалитесь, какие вы бравые ребятушки, а одёжи путной у вас нету, – начал он. – Помёрзнете зимой. Красные, те силком одёжку отымали, а вы вон и не попросили даже.
Маштаков согласился – в тёплых вещах они остро нуждаются, но отнимать имущество не станут, на покупку же у них нет денег.
– Да што энти ваши «колокольчики»?! – выразительно перебрал в воздухе корявыми пальцами хозяин. – Вы, Михал Николаич, только прикажите собрать, и обчество вам окажет помочь, не сумлевайтесь.
– Я не имею права отдать такой приказ.
– Ну, так начальник ваш пущай распорядится. Вы – взводный командёр, пущай, значить, ротный прикажет.
