— Нормально. Как видишь, целый — почти.
Голос звучал слабо, но с долей шутливого оптимизма. Даже если оптимизм был наигранным, всё равно это хороший знак — если человек находит в себе силы шутить.
— У тебя синяки под глазами. И губы распухли.
— Дружеский поцелуй подушки безопасности.
— Точно, дружеский. О Господи! — Элла вдруг заплакала. — Меня не пускали к тебе. Я давно приехала. И вчера была здесь. Но они сказали, что к тебе нельзя! Я так переживала!.. Просто извелась! Ты веришь?
— Конечно, верю. Что ты, Эля? — ласково спросил Андрей. — Я же в порядке. Ну, плечо — да, и рука. Ещё какая-то ерунда… Но это пройдёт! Скоро пройдёт.
— Тебе больно? — всхлипнула она.
— Не очень. Можно терпеть.
— И ты точно в порядке?
— Точно.
Она поверила ему. Лучше поверить, чем думать, что он страдает.
— Но как это произошло?
— Я сам не знаю. — Он чуть дёрнул здоровым плечом. — Откуда взялась эта машина? Я только увидел, что она уже возле меня, и понял, что мне некуда деться.
— Сказали, он вроде бы выскочил сбоку. И влетел в тебя. Говорят, не пьяный — вроде как кого-то объезжал — я точно не знаю…
— Да, похоже. Он вылетел на встречную. Очень быстро — в один миг! Поэтому я ничего и не понял.
Он говорил и чуть трепал её волосы, она прижималась к нему щекой.
— Папа в милиции, разбирается с этим. Разберётся, конечно… Это же папа. Было страшно?
— Страшно. Я помнил только, что нельзя закрывать глаза, иначе не увидишь, где спасение. А они как будто закрывались сами. Но давай не об этом: не хочу больше вспоминать.
— Да… Не будем. Я просто так испугалась, когда сказали про аварию! Так жутко испугалась! Что вдруг случилось что-нибудь ужасное… Что вдруг с тобой что-то случилось, а я сердилась на тебя ещё недавно! И оттолкнула тебя тогда, и не сказала, что ты мне нужен! Вдруг бы я не успела это сказать?! Но всё обошлось. Ты прости меня за тот раз, ладно?.. Я не думала так, совсем не думала! Всё хорошо, милый! Сейчас!.. Сейчас… — прошептала она, подхватываясь, и тяжело дыша, принялась спешно расстёгивать платье. — Эту чёртову дверь можно замкнуть изнутри?!
— Эля!.. — Он целовал её и одновременно отталкивал. — Эля, подожди! Не надо, прошу тебя!..
— Что? — Она в тревоге отодвинулась. — Что-то не так, тебе нехорошо? Прости! Ты сказал, что ты в порядке…
— Да нет, — он успокаивающе провёл рукой по её волосам, — я правда в порядке! И ты тоже нужна мне. Но дышать очень больно — это из-за ушиба, рёбра просто ломает.
В глазах Эллы отразилось сострадание.
— Прости… Я не подумала. Точнее, я подумала, что так тебе будет легче, что это тебе поможет.
— Поможет — чуть попозже. Но, Элька, пожалуйста, давай не будем здесь! Просто я ненавижу больницы. Не здесь, хорошо?
— Да… Да, конечно, — безрадостно согласилась она, — здесь не лучшее место…
— Потерпи, — Андрей застегнул на ней платье, — меня скоро выпишут.
— Правда?
— Да: так сказали. Дней через несколько. И я вернусь домой.
— Ладно. Ладно… — Элла снова заплакала, припав к нему. — Нет, я не поэтому!.. На самом деле я счастлива: я так боялась за твоё лицо! — призналась она. — Боже!.. Только не лицо!.. Ну, как же?! Это было бы так несправедливо!
— Ну всё… — Он снова погладил её, прижимая здоровой рукой к груди. — Не надо больше плакать. Ты видишь: нет ничего страшного. Ни с лицом, ни вообще, только одна эта царапина! Всё нормально. И скоро я буду дома.
— Я буду считать часы. Хочешь?
— Часов будет много. Лучше дни: они пройдут быстро.
Она возразила:
— Нет, дни — это легко.
— Ну, как хочешь, — улыбнулся он. — Как тебе больше нравится.
— Часов каждый день будет становиться меньше.
— Договорились: пусть будут часы.
— Ты только поправляйся. Я ведь так тебя жду!
— Я помню. Я тоже тебя очень ждал. Всё время ждал… — Он задержал её на несколько мгновений, но потом отпустил. — Не расстраивайся: мы скоро будем вместе. И не здесь.
Элла ушла, и Андрей остался один, врачи на сегодня запретили посещения. Но он больше никого и не хотел видеть. Мама сказала, что приезжал отец… Но, конечно, не зашёл — «не хотел мешать осмотру». А с чего бы он заходил? Милая, добрая мама! Она просто жалеет его, как жалела в детстве, и так же утешает выдумками, пытаясь защитить от горькой действительности. На самом деле хорошо, что никто больше не приходил и не придёт! Андрей был усталый и измученный и сильно покривил душой, говоря Элле, что чувствует себя нормально: плечо ныло, кружилась голова, боль в груди по мере ослабления анальгетиков становилась просто адской. Но встреча с Эллой оживила его, заставила не жалеть себя, а встряхнуться, чтобы набраться сил и вернуться. К той точке отсчёта, на которой вчерашним вечером остановилось его движение. И домой. «Люди всё-таки неисправимы, — подумал он. — Совсем недавно я едва не погиб из-за того, что думал о доме и Эле. А вот выжил — и, как мне сейчас не плохо, снова думаю о том же. Ты жди меня, Элька. Можешь не считать ни дни, ни часы — они всё равно пройдут, — просто жди меня». С этой мыслью и с этой мечтой он заснул.
Андрея действительно не обрадовала бы встреча с отцом. И действительно всей душой он ненавидел больницы. Причина тому лежала не в страхе перед медицинскими процедурами и физическим страданием, а именно в собственном отце. «Стараниями» последнего больница стала для него источником и олицетворением совсем иного рода боли, обиды и унижения. Отец по специальности был врачом, работал в поликлинике, где и завёл связь с докторшей из того же отделения, которым заведовал. Поначалу втайне, но потом тайна перестала быть таковой — кажется, он сам рассказал маме, то есть своей жене, что у него есть женщина, что он живёт на два дома, и там у него всё серьёзно, а не какая-нибудь интрижка без обязательств. Иногда он днями не являлся домой, но потом приходил, и вёл себя так, как если бы никакой любовницы не было. А потом уходил снова. Всё отделение знало, что у него с этой бабой «любовь», что они, по сути, семейная пара, а законную семью он хранит вроде как из благородства. И всё отделение верило в это его благородство и великодушие, восхищалось им и даже сочувствовало ему: надо же как, мается, режет себя ножом по сердцу, а вот печётся, поди ж ты, и о нелюбимой больше женщине, и о сыне от неё.
Андрей же видел, что на самом деле страдает и мучается мать: от отношения мужа, от собственного положения, от сочувственных взглядов в лицо и оскорбительных обсуждений за спиной. Он не понимал, ради чего она это сносит, и не раз просил её отказаться от отца и его подачек в виде денег и внимания, отпускаемого словно по условию договора: неужели они не смогут прожить сами, без этих унизительных подачек, без ощущения собственной обузы на его спине? Он также не понимал и отца: зачем ему эта лицемерная трагикомедия, кого он хочет таким образом обмануть — себя, жену, сына, своё окружение? Злился на него то с презрением, то с ненавистью. Но мать всё равно терпела, не обозлилась, хранила спокойное достоинство, и сам он тоже был вынужден терпеть, глотать ради неё острую обиду и не отталкивать слишком грубо временами почитающего их своим вниманием отца.
Потом отец ушёл из больницы — институтский друг пригласил его к себе в частный лечебно-оздоровительный центр, — а вслед за собой перетянул туда и свою любовницу. К этому времени Андрей повзрослел, отцу не приходилось больше прикрываться необходимостью заботы о сыне, и с той женщиной он стал жить уже совсем открыто, проводя с ней отпуска, выходные и праздники, наведываясь лишь изредка, впрочем, так и не разведясь с матерью и по-прежнему неизменно внося свою лепту в «законный» семейный бюджет. Даже увеличив своё долевое в нем участие: теперь он куда больше зарабатывал и мог себе позволить жить на широкую ногу. Однако же вряд ли здесь, с ними, была его настоящая семья: нечто больше похожее то ли на кредитный союз, то ли на страховую компанию, то ли на привычную гостиницу с постоянно забронированным в ней удобным номером. Хотя опять же — так было только в понимании Андрея, тогда как мама сумела сохранить с отцом дружеские, а в чём-то и доверительные отношения, и именно к ней он обращался за поддержкой в некоторых затруднительных для себя ситуациях.
Тем не менее, душевная щедрость матери не заставила Андрея пересмотреть своё собственное отношение к отцу, его морали, правилам и принципам, а заодно и ко всему, с ним связанному. И больница для него по-прежнему оставалась своеобразным символом предательства, лицемерия и лжи, уж точно никак не подходившим для всяких искренних порывов, не говоря уже о любви. Или — тем более о любви, которую сам он ни за что не станет пачкать соприкосновением с вызывающими отвращение больничными стенами и самим удушающим больничным духом.
13
Андрей должен был вернуться из командировки — Лариса ждала его, горя нетерпением: из-за Марии Крот, и вообще… Просто увидеться. Но телефон в его кабинете пока не отвечал. С утра она пребывала в волнении. Почему-то переживала о встрече с ним, что вдруг он опять будет занят, что они не смогут толком поговорить, что она покажется ему слишком навязчивой, да и на самом деле, наверное, такая. Видно ведь, что она бегает за ним. Лариса вздохнула. «Никогда ни за кем не бегала, а за ним — на тебе! И ничего другого мне не остаётся, кроме как ловить эти минутки… Хорошо, что он нормально всё воспринимает, — подумала она с теплотой и благодарностью. — Даже мне самой иногда за себя неудобно, а он смотрит на мои выходки, как вроде в них и нет ничего такого. Да ведь и нет ничего! Я ведь всего лишь хочу его видеть».
Она посмотрелась в маленькое зеркальце, чуть поправила волосы и подкрасила губы. Помада придала ей уверенности. Сняла трубку и набрала его номер. Как и раньше, ответа не последовало. Может, он у Нечепорука? Она снова вздохнула и набрала номер его референта: Татьяна, женщина лет тридцати пяти, относилась к ней хорошо. Хотя Ларисе и казалось всякий раз, что она догадывается об особом расположении своего начальника к помощнице Аркадия Нечепорука. И о том, что та за ним ухлёстывает. Разговаривая с ней, Лариса старалась об этом не думать: мало ли, что может быть между ней и Андреем? И какое дело Татьяне до их отношений?
Референт сняла трубку:
— Слушаю вас.
— Таня! Это Лариса Землянская. Андрей Петрович есть?
— Нет его, Лара. — Татьяна слышала, что Андрей зовет её Ларой, и сама стала звать так же. Как посвящённая в заговорщики.
— А не знаешь, когда будет?
— Не знаю. Позвони через час.
Лариса положила трубку. Не зря у неё было предчувствие, что сегодня ничего не получится с этой встречей. Так мало выпадает встреч!.. И сегодняшняя под большим вопросом. Совсем всё невесело… Она решила сходить к Тамаре: если Андрей зайдёт к Нечепоруку, то она сразу сможет его увидеть. Пусть и не поговорить, но хотя бы увидеть.
В приёмной сидели Тамара и кадровичка Оксана и пили чай с пирогом. Ясно: Нечепорука, значит, тоже нет.
— Привет, девочка! Садись, посиди с нами. Я тебе что-то хотела сказать… — Филимонова наморщила лоб. — Слушай, ну, точно же хотела что-то сказать! И забыла.
— Ладно, вспомнишь — скажешь. — Лариса села напротив рабочего уголка секретарши.
Филимонова принялась болтать о косметике: видимо, об этом они и говорили ранее.
— Тихо! — Тамара вдруг встрепенулась. — Кажется, шеф приехал: его голос.
— Ну ты, мать, даёшь! Чуткий у тебя, однако, слух.
Полминуты спустя действительно вошёл Нечепорук, поздоровался и, обойдясь на этот раз без шуток и напевания песен, направился к себе.
— Аркадий Павлович! — окликнула его Филимонова. — Ну что, какие новости? Как Андрей?
Андрей? Лариса моментально напряглась, как натянутая стрела.
Нечепорук остановился в дверях собственного кабинета и обернулся на племянницу.
— Более-менее. В больнице пока.
— А что с ним?.. — растерянно спросила Лариса.
— Да ДТП. Глупое какое-то, — скривился Нечепорук, — я был вчера в ГАИ. На объездной трассе какой-то фургон выскочил на встречку, влетел в Андрея. Ну, «Мазда» — автомобиль хороший, полная система безопасности… Она его и спасла. Хотя он тоже успел вывернуться: придись удар на полметра левее — и неизвестно, что бы было. Но, слава Богу, обошлось. Ушибы, сотрясение, но в целом жив-здоров. Подправят его врачи немножко, и вернут обратно. Машина в ремонте, Андрюшка в больнице. Такие дела…
— Кошмар какой! — воскликнула Филимонова. — Нет, ну просто ужас! Что же это за водители, которые вылетают на встречку?! Это счастье, что так закончилось! А Эллочка как там?
— Уже пришла в себя. Была в больнице, всю ночь прометалась… Отвёз её домой, пусть поспит: устала, наволновалась. Позвони ей вечерком, поболтаете, — предложил он Филимоновой и обратился к секретарше. — Тамара, сделай мне кофе. И позови Сотникову: Андрей документы привёз, надо с ней обсудить.
Нечепорук зашёл в кабинет. Тамара и Оксана опять загалдели, но Лариса осталась сидеть совершенно потрясённая, не в состоянии говорить: действительно, какой ужас! Она едва не заплакала, мучимая бессильным отчаянием и состраданием. Андрей, её дорогой, любимый Андрей попал в аварию! Он в больнице, ему плохо, наверное, и больно, а она, его Лара, ничего не может поделать! Даже просто проведать его не может, потому что там Элла! Его жена! О ней на этот раз она подумала с долей неприязни: если бы её не было, если бы она не мешала… Но нет — всегда на пути эта Элла! Вот уж точно: в горе и в радости.
— А как у Андрея с Эллой? — наконец, придя в себя, не удержалась от вопроса Лариса. Вопрос был неосторожный, и чтобы как-то его объяснить, добавила: — Я недавно видела здесь Эллу, она приходила к нему. И выглядела как-то невесёло.
— Да поссорились, наверное! — Филимонова беззаботно махнула рукой. — У них часто такое случается, они привычные. После ссоры любовь жарче. Ну, не смущайся! Так оно и бывает. — Она засмеялась. — Слушай, мать! Я же вспомнила!
— Что вспомнила?.. — не поняла Лариса, действительно залившаяся краской.
— То, что хотела тебе рассказать! Заходила ко мне недавно наша Маша, ну, которая Крот. Зашла такая вся деловая и говорит: директор распорядился, чтобы меня приняли на работу, оформляйте. Я спрашиваю: документы вы принесли — диплом, трудовую? А она мне: нет, и не буду, типа, кто вы для этого такая? Я ей и ответила, что раз я никто, то пусть катится подальше и без документов не является. Она ушла и больше не приходила. Я на всякий случай спросила, как с ней быть. Дядя сказал, что не надо её оформлять, она так будет работать, без оформления.
— Я ж говорю, она ведьма, — сказала Тамара. — Нет у неё документов, отстань от неё.
— Да ну, Тома! Если ведьма, могла бы сделать себе бумажки: ей это раз плюнуть. А для порядка бы пригодилось.
— Значит, не нужны они ей. А паспорт хоть приносила?
— Нет.
— Нет?! Так может, она совсем и не Крот Мария Васильевна? — ехидно спросила Тамара.
— Может, и не Крот, — пожала плечами Филимонова.
— Ну, смотри. Твоё дело.
— Моё дело маленькое. А вот ты, Лариска, была бы с ней осторожнее! Вдруг она и правда не Крот?
***
Прошло три дня, и каждый из них Лариса отчаянно пыталась что-нибудь узнать об Андрее. Тогда, услышав о ДТП, она почувствовала себя совершенно разбитой: как будто это в неё влетела та чужая машина. А вечером, придя домой, без сил упала на кровать и разрыдалась. Дома никого не было, и она плакала, не скрывая своих слёз. И просила кого-то невидимого: «Только бы с ним всё было хорошо! Только бы он не страдал и поскорее поправился!». Потом плакать она перестала, но ей вдруг открылось другое, приведшее её в ещё больший ужас: а ведь она могла потерять его!
«Жизнь скоротечна. И непредсказуема… — думала Лариса. — Что мы в ней? Как листья на ветру: сегодня ветер гонит нас в одну сторону, завтра в другую, а послезавтра и вовсе швырнет под ноги на землю. Вот совсем недавно я видела Андрея, разговаривала с ним, а вдруг бы больше не смогла? Вдруг всё оборвётся, закончится? Это страшно, но нельзя ведь исключать! Или просто жизнь нас расшвыряет друг от друга. Мне нужно воспользоваться той возможностью, которая пока ещё у меня есть, — пришла она к решению. — Стать ему ближе. Ведь я же нравлюсь ему, это видно! Нет, я не претендую ни на что, и в их семью с Эллой влезать не буду. Но мне хотя бы просто не стыдиться своих чувств!.. Чтобы он знал, что дорог мне! Что не безразличен. Что в этом плохого? Это ведь ни к чему его не обязывает! И это не преступление — если проявить о своём друге дружескую заботу».
Самым лучшим проявлением заботы, будь Андрей свободен, и будь они правда такие уж друзья, стал бы визит к нему в больницу. Но свободен он не был, и она ему не была подружкой, и они работают вместе, есть правила приличия и требования здравого смысла… Да что тут говорить: навестить его с действительно самыми чистыми и искренними намерениями она не может. Однако, пришло ей в голову, она может ему позвонить. Или, чтобы его не беспокоить, отправить СМСку. Это покажет ему, что она помнит о нём и волнуется, но зато и не перейдёт дозволенной черты. Просто дружеский жест, пара слов поддержки. Даже нет, — убедила себя Лариса, — никак не выразить ему свою поддержку будет некрасиво, а вот поддержать — наоборот, уместно и правильно. Теперь, переждав некоторое время, она посчитала, что подходящее время для СМСки наступило. Лариса размышляла над каждым словом, но в итоге отправила ему очень краткое сообщение: «Андрей, привет! Как себя чувствуешь? Поправляйся поскорее!».
Ответа он не прислал. Лариса отметила это с грустью, но убедила себя не расстраиваться и не обижаться: «Я ведь и написала ему не ради ответа, а просто потому что хотела поддержать его, и поддержала от души. А написать у него, может, и не было возможности!»
А на следующий день расстраиваться стало уже и некогда: другое событие создало массу неожиданных проблем. Статью против Артемьева, которую должны были написать Светлова вместе с Крот, в итоге написала одна только Крот: дамы как обычно разругались, и более напористая и крикливая без труда отвоевала право готовить материал. На удивление редактора, материал оказался хорош — даже не в стиле Марии Крот. «Умеет, однако же, когда хочет!» — даже похвалила та, прочитав результат её труда. Материал пошёл в печать. Но, как говорится, недолго музыка звучала, вслед за ней грянул скандал: статья Крот оказалась вовсе и не её, а плагиатом, что каким-то образом моментально сумела выяснить Ерохина и сообщила о своём открытии в местной прессе. Несколько объёмистых абзацев без всяких ссылок и цитирования были позаимствованы из популярного научного пособия о чёрном пиаре и контрпропаганде. Ерохина со злорадством позорила «Город — 24», Нечепорук растерялся, Светлова плакала, остальные смеялись — над тем, какой недалёкой лгуньей оказалась-таки Крот. И только на ней самой случившееся никак не сказалось: она держалась со своим обычным шутовским нахальством.
Справившись с первым потрясением, Нечепорук собрал всех, имеющих в той или иной степени отношение к газете, у себя в кабинете и устроил судилище — и над Светловой, и над Крот. Редактор, всё еще близкая к состоянию шока, каялась, извинялась, обещала, что подобного больше не повторится, и вскоре была прощена. Но Крот поначалу не собиралась ни извиняться, ни признавать свою вину. Со скользкой, фальшивой улыбкой она объясняла, что руководствовалась исключительно благими намерениями, что от души хотела помочь, что материал тот ей показался очень подходящим — «лучше и не скажешь», — а ссылаться на авторов она не стала в интересах газеты: пусть, мол, думают, что именно в недрах местной редакции способны рождаться такие яркие и глубокомысленные суждения. Однако когда Нечепорук обрушился на Крот со всем негодованием, в пух и прах разбив её куцые доводы, она к общему изумлению вдруг расплакалась. Точнее, не то чтобы прямо всхлипывала, шмыгала носом или рыдала, но на её глазах показались слёзы.
— Я хотела как лучше. И не хотела вас подводить. Я работала в ваших интересах, Аркадий Павлович! Вы же знаете это — только в ваших! Но если вам не нравится то, как я работаю, я всё исправлю — так, как вы хотите, — произнесла она совершенно убитым голосом, глядя на Нечепорука мокрыми глазами. — Сделаю всё, что вы скажете!
— Ладно! Договорились, — как-то смутившись под этим её взглядом, резко прервал он «обвинительный процесс». — Я понял вас и, думаю, вы поняли меня. Продолжайте вашу работу, Мария Васильевна. Только не допускайте больше таких крайностей. А редакция… Редакция пусть активнее помогает вам, а не сбрасывает всё только на вас — хоть работу, хоть ответственность.
Подавленная и несчастная на вид Крот с признательностью пожала ему руку, и назавтра явилась в редакцию безусловной победительницей, без тени вчерашней слабости: больше она не плакала — теперь она откровенно рассмеялась в лицо опешившей Светловой. «Не думайте, что сможете потопить меня и тем самым от меня избавиться! — объявила Крот. — Это ведь вы побежали жаловаться Нечепоруку, что я подставляю и вас, и его? Вы его надоумили? Так вот, не вам со мной тягаться! И не вашего ума дела — то, что делаю я. Не хотите неприятностей — отойдите в сторону. Я предупредила вас», — она зло сверкнула холодными стальными глазами и, хлопнув дверью, вышла.
14
Спустя восемь дней после аварии Андрея выписали из больницы.
Элла приехала за ним. Он почти совсем уже поправился и вообще был очарователен, смешлив и оживлён. Отпустил несколько шуток — и ей, и медсестрам, и улыбался всем пронзительно синими глазами. По дороге (Элла сама вела свой игрушечный «MINI Cooper») он не убирал руку с её коленки, а дома, едва выйдя из душа, сразу потянул её в спальню. Она пришла в восторг от его пыла, но всё-таки притормозила, растягивая стадию поцелуев.
— Я соскучился по тебе… — признался Андрей. — Даже не представляешь, как!
— Что, неужели ни разу не развлёкся с какой-нибудь хорошенькой медсестричкой? — игриво спросила она.
— Нет. Я ненавижу их больничную одежду.
— Она бы её сняла. — Элла коротко рассмеялась. Андрей ответил с таким же коротким смехом:
