Алиса Дрим
Долина вечных. Свет и тени
Глава 1
Тонким резцом я осторожно нанесла очередное углубление на рельефную плоскость виноградного листа. Прожилки ‒ моя любимая часть работы. Раздался стук в дверь. Такой громкий, что моя рука дрогнула, и прожилка на листе тут же превратилась в ломаную борозду.
‒ Входи, мама, ‒ я повысила голос, чтобы она услышала меня, откинулась на стуле и с выдохом посмотрела на виноград. Теперь придется срезать верхний слой кости, чтобы все убрать.
Мама распахнула старую реечную дверь так резко, что та отскочила от стены, в которую врезалась.
‒ Кейра, ты нужна мне. Сейчас же. Или я кого‑нибудь убью голыми руками.
Она подошла к моему рабочему столу и уперлась кулаками в широкую талию. Через ее плечо было переброшено полотенце, щека осталась испачкана мукой. Мама стояла, сжав губы, а ее глаза метали молнии.
‒ Что случилось? ‒ спросила я.
Она мелко потрясла головой, давая понять, что пока не может говорить, и повелительно указала мне пальцем на табурет перед зеркалом.
Я оставила резцы, подошла к табурету и села на него. Мама встала позади, сняла упругую ленту с моих волос, и они, лишившись ограничений, мягко рассыпались своим большим объемом в разные стороны. Мама погрузила руки в локоны, расправляя их. И наконец выдохнула с облегчением, испустив стон, похожий на звук утоления жажды.
Зеркало находилось у распахнутого окна, и поток теплого воздуха принес с собой запахи цветущих апельсинов, миндаля и южных лип, которые мы посадили не так давно. Из сада доносился визгливый смех близнецов.
‒ Легче? ‒ спросила я, глядя в зеркало на то, как мамины черты лица расслабляются, как она упорядочивает локоны, вытягивает их и расправляет.
‒ Да, легче. Обожаю твои волосы. Это просто дар богов. Ты только посмотри.
Она вытащила одну прядь, оттянув ее в сторону на всю длину. Для этого маме пришлось полностью выпрямить руку. Вчера я вымыла голову и нанесла на локоны масло из местных абрикосов. Мои волосы обычно впитывали его, как сухая земля долгожданный дождь. Но масло стало слишком дорогим, чтобы часто позволять его себе. Теперь каштановая прядь блестела на солнце, завиток налился тяжестью и пружинил. Я смотрела в зеркало, наблюдая за тем, как быстро мама успокаивается. Мои волосы действовали на нее гипнотически.
‒ Кейра, я не знаю, что будет со мной, когда я отдам тебя замуж.
‒ Я пока не собираюсь замуж.
‒ Но когда‑нибудь это произойдет. Что я буду делать без тебя и твоих волос? Думаю, я начну убивать, ‒ спокойно заявила она.
‒ Скажи мне, что случилось?
‒ Дай мне еще немного времени. Ты не против косы?
‒ Моя голова в твоем распоряжении.
Мама стала разделять волосы на пряди, а затем, будто вспомнила о чем‑то и обернулась через плечо на мой рабочий стол.
‒ Я ворвалась к тебе как сумасшедшая. Ты занималась резкой? Я ничего не испортила? ‒ встревожилась она, подошла к столу, склонилась над ним и издала стон. ‒ Виноград… Я так ждала, когда ты завершишь эту работу! И теперь она испорчена! Что за ужасный день?
Ветка винограда, вырезанная из кости, плелась по деревянной шкатулке. Сегодня я собиралась закончить ее.
‒ Ты слишком остро на все реагируешь, ‒ произнесла я, сидя на табурете перед зеркалом и глядя на свое отражение. Этим я показывала маме, что жду ее скорейшего возвращения.
‒ Я реагирую соответственно ситуации! Среди рух осталось очень мало резчиков, а еще меньше осталось тех, у кого руки растут из нужного места! Каждая такая работа ценна! А теперь лист испорчен!
‒ Я исправлю это, ‒ твердо и спокойно ответила я. ‒ А теперь иди сюда и вернись к волосам, пока у тебя не начал подрагивать глаз.
Мама направилась ко мне и рассмеялась, грозя мне по дороге пальцем.
‒ Это у тебя от отца, ‒ сказала она с гордой улыбкой и снова взялась за волосы. ‒ Эта бессовестная черта ‒ вот так вставить подходящее слово, чтобы рассмешить меня.
Мама стала плести косу, улыбка постепенно сходила с ее лица. Я видела, что она почти готова говорить.
‒ Итак… ‒ подтолкнула я ее к началу рассказа. Она молчала не меньше минуты, прежде чем начать.
‒ Вэйлонд, старый безмозглый осел, продал мои горшки, кувшины и тарелки на рынке за бесценок. Сейчас он принес заработанные деньги, взяв себе то, что ему причитается за продажу, и отдал мне выручку, если ее вообще можно так назвать! Я думала, сверну его тонкую цыплячью шею. Знаешь, что он сказал мне? «Это ведь лучше, чем ничего! Не стоит твоим горшкам пылиться в амбаре! Хоть какие‑то, но деньги!»
‒ Сколько он принес?
‒ Десять лид.
Я прикрыла глаза. Затем снова открыла их.
‒ Вот видишь, Кейра? Даже у тебя не хватает слов!
Раньше мама зарабатывала не меньше тридцати‑сорока лид. То, что случилось ‒ очень тревожно. Поступок Вэйлонда значил, что горшки и посуду совсем не хотели покупать.
‒ Знаешь, что меня так злит? ‒ мама смотрела на меня через отражение в зеркале, а ее руки занимались делом.
‒ Что?
‒ Моя глина ‒ лучшая среди всех окрестных поселков. Лучшая! Не побоюсь этого слова! И она продается за жалкие, просто унизительные деньги! Да десять лет назад люди едва ли не дрались за мои работы! А что теперь? Наша жизнь изменилась до неузнаваемости. И все почему? Потому что северные рух сошли с ума и смешали с грязью имена всех ремесленников империи! Теперь мы, южане, расплачиваемся за все! Это несправедливо! ‒ она сделала паузу, поняв, что кричит на всю комнату, и снова вернула внимание к волосам.
‒ Мне теперь даже не хватит на починку ульев, ‒ тихо произнесла мама упавшим голосом. Я запустила руку себе за плечо, нащупав ее кисть, и мягко сжала ее.
‒ Мы что‑нибудь придумаем. Не переживай. Ты уже говорила с Эвоном?
Она посмотрела на меня в зеркало, выдохнула и опустила плечи.
‒ Говорила, ‒ буркнула мама. ‒ Мальчику девятнадцать лет, но он держится как взрослый мужчина. Я вижу, что он делает. Пытается заменить отца. С одной стороны, я горжусь им, с другой ‒ мне жаль, что ему приходится так рано взрослеть и столько работать. Но я не справлюсь без него.
‒ Что он сказал?
‒ Что в следующий раз пойдет сам на ярмарку. Беда в том, что каким ослом бы ни был старик Вэйлонд, он умеет продавать. То, что произошло с горшками и тем, как они продались, ‒ беспокоит меня. Это плохая тенденция, ‒ озвучила мама то, что прежде итак витало в моих мыслях. Как часто под одной эмоцией скрываются совсем другие? Очень часто.
‒ В следующий раз мы попробуем продать мои работы, ‒ произнесла я, но в то же время прекрасно понимала, что если такая ситуация происходит с посудой и глиной, то что будет с резными изделиями из камня и кости? Мама в зеркале подняла на меня полыхающий взгляд.
‒ Кейра Шивада, это скользкая дорога. Если твои работы окажутся на прилавке, я буду присутствовать на ярмарке. А если их попытаются купить за бесценок, я начну убивать. А если я стану это делать, меня посадят в тюрьму, и тогда вы все останетесь без матери.
Я засмеялась. Сначала мама стояла, как туча, уперев руки в талию, затем тоже рассмеялась. Когда мы обе успокоились, она обхватила меня сильными руками и прижалась ко мне щекой. От нее пахло выпечкой и сдобным тестом.
‒ Я так люблю тебя, моя красивая взрослая девочка. Только посмотри, какая ты стала. Помнишь, какая ты была нескладная еще пять‑восемь лет назад? А потом вдруг из гусеницы превратилась в бабочку. Я не верю, что мое тело произвело на свет такого красивого ребенка.
Я знала эти интонации. И знала, к чему они ведут. Наверное, каждый человек испытывает схожие эмоции, когда его родители начинают говорить особым голосом о подобных вещах.
‒ Прошу, только не начинай, ‒ попросила я.
Но было поздно. Она выпрямилась и улыбнулась, маме нравилось говорить о том, от кого у меня та или иная черта, но я слышала это десятки раз.
‒ Твои глаза цвета листьев у тебя от отца. Из‑за глаз я и влюбилась в него!
‒ Да, я помню.
Это просто нужно переждать. Вот и все.
‒ Кожа у тебя ‒ моя. Такая же ровная и качественная.
‒ Да, мама, ‒ монотонно отвечала я.
‒ У женщины должен быть совсем небольшой рост. Твой ‒ как раз таков. Женщина должна быть компактной! Это удобно.
‒ Хорошо. Как скажешь.
‒ Ямочка на подбородке у тебя от бабушки Ширы. За эту ямочку мужчины едва не убивали друг друга, пытаясь завоевать Ширу! Так она ей шла! Как тебе, дорогая!
Я молчала. Маме даже не нужна обратная связь в такие моменты, но нужны уши.
‒ Носик у тебя тоже мой. У твоего отца он был, как слива. Кстати, это не очень мне в нем нравилось. Хорошо, что тебе не достался его нос! Представляешь, твое загорелое южное личико и слива посередине!
Я снова засмеялась.
‒ Ты неисправима.
Несколько минут она молчала, заканчивая заплетать косу, а затем вдруг сказала:
‒ Через два дня будет праздник и танцы.
‒ Да, я помню.
‒ Ты пойдешь?
Я отрицательно покачала головой, потому что знала, к чему ведут эти вопросы. Мама бросила на меня осторожный взгляд, отрывая его от работы над косой, и это выглядело примерно так же, как делают, когда высовываются из‑за угла.
‒ Кейра, ты же знаешь, что Ошен неравнодушен к тебе?
‒ Мама.
‒ Ты знаешь?
‒ Я знаю.
‒ Его мать просила меня поговорить с тобой.
‒ Ты поговорила. Твоя совесть чиста.
‒ Я, конечно, не намекаю на то, чтобы ты рассмотрела его получше…
‒ Не намекаешь?
‒ Нет, не намекаю.
‒ Вот и отлично.
‒ Но ты подумай об этом.
Я затряслась от беззвучного смеха, но мама посмотрела на меня серьезно.
‒ Шутки в сторону. Ты ни разу не танцевала на празднике. Это не обязательно делать для юноши или мужчины, который тебе нравится. Это можно сделать и с другом! Пригласи Макша, просто чтобы весело провести время! Но на танцах женщина показывает себя! Она как бы говорит: смотрите, это я! Вот я какая!
‒ Танцы ‒ последнее, о чем я сейчас думаю, и что меня интересует. Если мы продадим хотя бы что‑то из моей резки, мы сможем спасти часть ульев.
Мама тяжело вздохнула.
‒ Да, но… Кейра, тебе двадцать лет, и эти годы ‒ лучшие в жизни! Это пик юности. Понимаешь? И я не хочу, чтобы ты упускала его потому, что у нас такая ситуация с деньгами.
Она обошла стул, на котором я сидела, и взяла мою руку.
‒ Пожалуйста, пойди и повеселись на празднике. Работа подождет один вечер.
Я накрыла ее руку своей.
‒ Хорошо, я подумаю.
Ответ удовлетворил ее, так что она снова вернулась ко мне за спину и стала затягивать конец косы широкой эластичной лентой.
‒ Время так быстро летит, ‒ задумчиво и мирно произнесла мама. ‒ Знаешь, а ведь мне кажется, я совсем недавно была в твоем возрасте и танцевала для твоего отца на празднике. Эта традиция прекрасна! Сколько в ней огня! Самое очаровательное в ней то, что мужчина должен оставаться неподвижен, пока женщина танцует. Лишь его глаза могут говорить. Тогда твой отец и влюбился в меня. Он стоял как истукан, но его взгляд был пламенеющим.
Мы молчали какое‑то время, я рассеянно смотрела на парные татуировки на своих запястьях, которые сделала на свое двадцатилетие. Все рух в этом возрасте выбирают рисунки для тела. В оттенках, которые нравятся им. На моих запястьях поверх голубоватых вен теперь располагались в вертикальный ряд луна, солнце и звезда, нарисованные мастером южных рух, сделанные белым пигментом, тускло светящимся в темноте, как лунная поверхность. Такие же три символа располагались на животе, создавая еще один вертикальный ряд. Подарок от мамы. Это стоило немалых денег для нашей семьи.
Пока я росла, отец часто говорил, что поможет мне выбрать татуировки. Он ушел из жизни задолго до их появления. Мама не говорила ни слова, но я понимала, что каждая из нас думает о нем.
Коса была закончена, и мы молча спустились вниз. Мама полностью успокоилась, вернулась к хлебному тесту, снова пачкаясь мукой, и уже приговаривала о том, что непременно что‑нибудь придумается, и все будет хорошо.
Я вышла на улицу с беспокойным сердцем: нужно поговорить с Эвоном. Едва я покинула дом, меня поглотили треск цикад, солнце, разбитое кронами деревьев на сотни световых пятен, и дурманящий запах. Запах наших садов.
Цвели розовые апельсины, миндаль и маленькие липы. Все это смешивалось в воздухе с теплом начинающегося лета, с духом скошенной травы и нагретой листвы. Апельсины источали смолянистый сладкий аромат. Под деревьями стояли большие плетеные корзины, полные плодов. Из амбара доносился мерный ритмичный звук пресса: Шивон уже начал давить корки.
Мама делала масло из косточек и корок розовых апельсинов, смешивала его с другими маслами, воском и медом. И это пока единственное, что стабильно продавалось на ярмарках и приносило деньги.
Близнецы играли где‑то в саду, гомон их голосов доносился до меня вместе с порывами теплого ветра. Я нашла Эвона почти в самом конце сада. Он поливал апельсиновые деревья большим ведром, черпая воду из громадного деревянного бака, куда набирал ее с вечера. На новую водокачку денег не было, а старая сломалась. Эвон трудился не покладая рук, чтобы сохранить сад и возможность делать и продавать масло.
‒ Доброе утро, Кейра.
