Брат вытер тыльной стороной руки лоб и зачерпнул очередное ведро. Он был весь мокрый, так что светлая рубашка без рукавов большими пятнами прилипла к его телу. Из всей семьи он был самым загорелым, потому что очень много работал на солнце. Его юное тело было сильным и крепким именно из‑за того, что почти вся физическая работа легла на него.
‒ Доброе утро, ‒ я оглядела Эвона. ‒ Ты уже выбился из сил. Давай я закончу?
‒ Ты даже не поднимешь это ведро.
‒ Мне не нужно ведро, ты же знаешь.
Он вылил воду под дерево и бросил на меня мрачный взгляд исподлобья.
‒ Нет. Даже не думай об этом.
‒ Эвон, я старше тебя, но ты ведешь себя так, будто все наоборот. Ты перерабатываешь. Это не кончится ничем хорошим. Так нельзя.
‒ Возраст ‒ это условность.
Пот капал с его лба на землю. Он сел под сухое апельсиновое дерево, которое должен был поливать следующим. Под каждый ствол требуется десять ведер воды. Эвон прижался спиной к дереву, запрокинул голову и закрыл глаза. Он сел отдышаться, и я решила воспользоваться моментом. Оглянулась и, увидев, что в округе никого нет, позвала воду. Я протянула руку к бочке, вытащила из нее небольшую струю и направила на землю под апельсиновое дерево.
‒ Шивон не помогает тебе? ‒ спросила я невзначай. Эвон открыл глаза, услышав шорохи воды, и посмотрел на меня с осуждением.
‒ Перестань. Сейчас же.
‒ Никто не видит, Эвон. На тебе уже лица нет.
‒ Мать взбесится, если узнает, что ты снова делаешь это. Представляешь, что будет, если тебя кто‑нибудь заметит? Мать сегодня на взводе. Если бы я не оттащил ее от старика Вэйлонда, клянусь, сегодня его дух отправился бы к предкам. Да, ситуация с деньгами неприятная, но я не понимаю, почему мать так чудовищно разозлилась.
Я позвала воду снова, поливая уже следующее дерево.
‒ Потому что ей страшно. Из‑за этого она так злится.
‒ Откуда ты знаешь? ‒ Эвон хмуро смотрел на меня.
‒ Чувствую. Кроме того, она сказала мне про ульи.
‒ Да, ульи, ‒ выдохнул брат. ‒ Я рассчитывал на эти деньги с продажи посуды. Ульев придется оставить совсем немного.
Корзины с апельсинами стояли в тени. Я собрала эти плоды еще накануне и вечером хотела продолжить работу. Деревьев осталось еще много. Днем я занималась домом, маслами и подготовкой сырья для отжима.
‒ Эвон, я сделала несколько фигурок и заканчиваю шкатулку, нужно попробовать продать это на ярмарке в следующий раз. Заодно я посмотрю, что более востребовано, и буду делать то, что наверняка может продаваться.
Эвон поднял на меня потрясенный взгляд.
‒ Только не говори это матери, иначе она задушит тебя собственными руками.
‒ Почему?
‒ Потому что она верит, что ты ‒ будущий мастер‑резчик. Даже мать не получила звание мастера, хотя ее глина очень хороша. Она считает, что ты должна делать то, что велит тебе сердце, а не наш пустой кошелек.
‒ Что ты сам думаешь об этом?
Эвон согнул ногу в колене, задумчиво шлепая по штанам сорванной упругой травинкой.
‒ Я не знаю. С одной стороны, мы ‒ рух. Мы ремесленники и творцы. И никогда не делали ничего в угоду покупателям, но шли по внутреннему зову. Люди сами покупали у нас. Сейчас мы пытаемся выжить и стоим перед выбором ‒ отказаться от своего сердца, от духа рух или от своего желудка, который требует насыщения. Я не знаю, как здесь выбирать, Кейра. Но я не хочу, чтобы ты старалась заниматься резьбой, пытаясь подстроиться под чужую прихоть. Я придумаю, как заработать. Делай то, что говорит тебе сердце. Ты поняла?
Я даже перестала поливать, глядя на него.
‒ Ты развит не по годам.
Он посмотрел на меня с улыбкой.
‒ Да брось. Я такой же болван, как Шивон.
Я рассмеялась и села рядом с ним.
‒ Не прислоняйся, я весь мокрый и воняю.
Я положила голову ему на плечо, а он прильнул ко мне своей. Какое‑то время мы молчали. Воздух тонул в треске цикад и пряных ароматах, ветер принес несколько лепестков цветущего миндаля.
‒ Эвон, я должна тебе кое‑что сказать.
‒ Это что‑то хорошее?
‒ Нет.
‒ Проклятье. Что еще случилось?
‒ Вчера я позвала камень.
Он напрягся всем телом и молчал какое‑то время.
‒ Еще и камень, ‒ наконец произнес брат упавшим голосом. ‒ Как это случилось?
‒ Само по себе. Я думала о том, чтобы раздробить белый сланец определенным образом, положила на него палец, представляя, как буду долбить, а он вдруг раскололся сам.
Эвон молчал очень долго, затем опустил голову, покачав ею.
‒ Матери не говори.
‒ Это последнее, что я собиралась делать.
‒ Не поливай больше, прошу тебя. Соседи иногда наведываются в сад, приходят просить на обмен апельсины, люди могут тебя увидеть.
‒ Я буду осторожна.
‒ Нет. Ты просто больше вообще не будешь использовать зов. Ты поняла?
‒ Эвон, не надо. Не разговаривай так со мной, ‒ твердо ответила я.
‒ Знаешь, сколько имперские солдаты сейчас платят за одного зовущего? Двести пятьдесят лид.
Мои глаза расширились.
‒ Откуда ты знаешь?
Он снова опустил голову, глядя на землю и разбрасывая листья травинкой. Будто думал, говорить дальше или нет.
‒ Вчера кто‑то сдал парня из соседнего поселка. Его имя ‒ Рин, если знаешь.
‒ Нет, я не помню такого. Кто его сдал?
‒ Соседи, Кейра. Они заметили, что он сжигал ветки в саду без источника огня. Папень просто протянул руку, что‑то прошептал, и ветви вспыхнули. Соседи вызвали имперских солдат и сдали им зовущего.
Я прикрыла рот рукой. Это ужасно. Рух никогда не поступали так.
‒ Они получат за него деньги. Я понимаю, люди в отчаянии: их товар перестал продаваться совсем. Но это не повод превращаться в животных!
Эвон начал распаляться. Он будто сам понял это и выдохнул.
‒ Таких отчаянных становится все больше, Кейра. Поэтому прошу тебя, больше не используй никакой зов. Это попросту становится опасным.
‒ Давай я хотя бы стану делать это ночью. Будет плохо видно, но я полью хотя бы что‑то! Ты же просто падаешь с ног! Почему Шивон тебе не помогает?
Брат посмотрел на меня с досадой.
‒ Кейра, мы рождены в один день из утробы одной матери, но он настолько отличается, насколько это вообще возможно. Шивон едва поднимает ведро. Он поливает уже политые деревья и даже переливает их, потому что рассеян и думает совсем о другом. Витает в облаках, когда работает, и портит предметы! Да так, будто это его талант рух! Он ломает то, что по определению не должно ломаться! Вчера он расколол лопату, железную часть! У нее просто откололся кусок! Лопату, Кейра! Я спросил его ‒ как? Как ты сделал это? Он говорит, что не понял сам. Просто ткнул ею в камень. Я спросил ‒ но зачем? Он ответил: хотел выбить искру.
Я затряслась от невольного смеха. Шивон… он такой, да.
‒ Я бы тоже посмеялся с тобой сейчас, но если за ним не бегать, как нянька, везде направляя его, и просто дать ему работу, он превратит все в руины! Это получается не помощь, а двойная потеря времени! Пока вожусь с ним, я не могу делать действительно важные вещи. Кроме того, мне приходится чинить за ним все!
‒ Где он сейчас?
‒ Давит масло, ‒ буркнул Эвон. ‒ Хотя бы с этим наш брат справляется нормально и пока ничего не сломал, ‒ он показал в воздухе движение ручки пресса. ‒ Вверх‑вниз! Вверх‑вниз! Вот работа, которая ему по силам. Слава богам, пресс каменный. Хотя знаешь, я уверен, что в итоге он расколет и его.
Я снова рассмеялась. Невозможно сдержаться, когда Эвон расходится и копирует Шивона. Наконец он посмотрел на меня и улыбнулся.
‒ Тебе очень идут татуировки. Еще немного ‒ и я тоже сделаю свои. Я хочу узорчатые обода на предплечьях. В оттенках земли.
‒ Это будет выглядеть здорово.
‒ Ты пойдешь на праздник?
‒ Я думаю над этим.
‒ Сходи. Мать хочет, чтобы ты пошла.
Он стал серьезным.
‒ Мы не можем потерять тебя, Кейра, ‒ Эвон сделал паузу и подчеркнул: ‒ Я не могу потерять. Обещай мне, что ты не будешь использовать зов. Даже наедине с собой.
Я повременила, думая над его словами.
‒ Хорошо, Эвон. Я обещаю.
Он кивнул, удовлетворенный, и встал, снова вернувшись к поливу.
Я направилась в амбар. Звук работающего пресса с каждым моим шагом становился громче. Двери амбара были распахнуты, внутри царила тенистая прохлада, она смешивалась с запахом сена и терпким ароматом апельсинов.
Шивон поднимал и опускал ручку пресса, что‑то приговаривая себе под нос, и посмеивался. Он даже не заметил, как я вошла. Кудрявая шапка каштановых волос поблескивала в пятне солнца, бьющего через небольшое окно под крышей. Такие волосы из всей семьи только у меня и у него. Хотя Эвон и Шивон родились с разницей всего в несколько минут, они даже внешне разительно отличались. У Эвона были жесткие прямые волосы.
‒ Доброе утро, ‒ поздоровалась я.
Шивон поднял взгляд.
‒ А, Кейра, привет. Я не слышал, как ты вошла. Знаешь, этот чавкающий звук уже снится мне по ночам. Тебя прислал Эвон?
‒ Нет, почему ты так решил?
‒ Наверняка он жаловался тебе на меня, да?
Я промолчала.
‒ Эвон всем недоволен! Ему всего девятнадцать, а он ведет себя так, будто ему хорошенько перевалило за сорок, и он так и не женился.
‒ Он очень много работает и очень устает, потому бывает… строгим.
‒ Строгим! Это называется совсем не так! Ах, как же я хочу отправиться в Мараканд! Найти там работу, посещать библиотеки, магазины, читать книги!
‒ Мараканд? ‒ удивилась я.
‒ Да, представь себе. Мне порой кажется, что я вообще не рух. Я люблю свою семью, наш дом, понимаю, что не могу уйти, что нужна мужская помощь и что ситуация с деньгами совсем плоха, но это все не мое, понимаешь? Я бы хотел увидеть мир, ‒ задумчиво произнес он. ‒ Представляешь, сколько всего находится за границами деревень рух? Мы же почти ничего не видели в жизни!
Я поговорила с ним еще немного и попросила помогать Эвону с поливом апельсиновых деревьев, потому что тот выбивается из сил. На это Шивон оскорбленно заметил, что он и так помогал, но Эвон, видите ли, придирается к качеству помощи и бесится с неточностей и нарушения порядка полива. На взгляд Шивона, это просто абсурд, но он обещал помочь.
Уже выходя из амбара, я увидела у дверей несколько дымящихся тлеющих палочек и нахмурилась, повернувшись к Шивону.
‒ Здесь выброшенные тлеющие палочки. Это твои?
‒ Что? А, нет. Это не мое. Я же не курю, ты знаешь. Эвон, кажется, тоже не курит.
‒ Тогда откуда они?
‒ Не знаю. Может, близнецы стащили у старика Вэйлонда, когда тот пришел повозиться с ними.
Шивон не заметил тлеющих палочек. Я не удивилась бы даже, не заметь он полыхающую рядом с собой солому. Тончайшее пористое дерево палочек почти полностью истлело, от каждой остался совсем маленький кусочек.
Потушив и выбросив палочки, я нашла близнецов ‒ они играли прямо за амбаром. От них пахло пряной дымкой тлеющих палочек, и при этом они рьяно все отрицали. Пришлось выдать их маме, и без детских слез в это утро не обошлось. Близнецы клялись больше не воровать и не играть с такими вещами. Тем более на соломе, тем более в месте, где делается и хранится масло, а также мамины горшки и посуда для продажи.
До самого вечера я занималась разными видами работ, и все завершила только к моменту, когда чернильные сумерки опустились на сад. Мама придумала новый рецепт, пленивший мое сердце ‒ твердые духи с пчелиным воском, маслами и вытяжками цветов садовых деревьев. На следующей ярмарке они наверняка произведут настоящий фурор. Никто из рух не делает ничего подобного. Мама ‒ прекрасный гончар, но она талантлива не только в этом.
