– Ну, так поехали, – Валя уселась позади Николая.
Людмила бросилась навстречу Валентине, входящей в дом.
– Валя, Танюшке хуже стало, хотим скорую вызывать с района.
– Погоди, я знаю причину болезни Танюшки, – и Валентина кратко пересказала Людмиле то, что увидела во сне.
– Так что, выходит, Света похоронена в нашем саду? Но где?
– Видимо под той самой яблонькой, под которой так любила играть Таня. Впечатлительный ребёнок притянул к себе не упокоенного духа, и тот присосался к твоей дочери, привязав ее и эмоционально, а на последней стадии и физически.
– Что делать то? Ты знаешь?
– Знаю, я иду за участковым Валеркой Калистратовым, а ты беги к отцу Александру и тоже ему все расскажи. Свету надо найти и, отпев, похоронить по всем правилам,
***
Останки Светы, завёрнутые в полуистлевшее одеяло, нашли именно под той яблоней, под которой так любила играть Танюша. Отец Александр отпел убитого ребёнка как положено, и Свету подхоронили к Горюновым. Еще до того, как гробик с останками Светланки был опущен в могилу, Танюшка пришла в себя и попросила есть. Новая комната ей очень понравилась, а про подружку Свету она больше и не вспоминала.
– Валя, мы теперь тебе по гроб жизни обязаны!– горячо благодарили сновидицу супруги Осиповы.
– Проси всё, что хочешь. Если по силам – все исполним.
– Да будет вам, – отмахнулась Валентина. – Кило «Каракума» купите, да и в расчете будем. Очень я эти конфеты обожаю.
Колька от радости и «Каракум» купил, и «Чародейку», и «Белочки» кило.
– Я вот медведя еще купил плюшевого, хочу Свете на могилу отнести. Как думаешь, правильно мы с Людой придумали?
– Да конечно, правильно, – вздохнула Валя, – пусть малышка хоть после смерти подарок получит.
***
Вечером Валентина поливала из большого зелёного поливальника подросшие побеги гладиолусов. Мимо палисадника, прижав правую руку к груди, прошла торопливым шагом Мария Щеглова, мать Валька, Малюня, как все в селе её звали. Еще через полчаса Малюня с двумя бутылками беленькой в авоське поспешила назад.
– Мам, – войдя в избу, позвала Валя, – а чего это Малюня разбегалась сегодня? Водку, смотрю, прикупила, консервы. Отмечают чего?
– Ну, так сын приехал, Валентин. Женился он недавно, привез жену с роднёй познакомить. Вот Малюня и колготится, на стол собирает.
– Женился, значит, Валёк, – медленно произнесла Валентина. – Давно пора. – На негнущихся ногах она вышла во двор, в летнем домике было пусто, Аленка и Аня играли в вышибалы в проулке.
Валя упала на кровать вниз лицом и завыла, глухо, по-звериному. Слез не было, только боль разрывала грудь. «Всё правильно,– шептала Валентина, – всё правильно. У него своя судьба, у меня своя.
Сама же его оттолкнула, когда он из армии пришёл. На письма, приходящие от Валька со службы, Валя отвечала скупо, наивно надеялась, что он обидится и сам перестанет писать. Но Валёк, казалось, совсем не замечал холодного тона любимой, продолжал писать нежные и длинные письма. Для себя Валя ещё ничего не решила, думала, что поговорят с Валентином, когда он из армии придет. Что дальше – она сама не знала, вдруг всё волшебным образом решится счастливо. Несколько раз ей снился один и тот же сон: Валёк поворачивается к ней спиной и уходит. Валя кричит ему вслед, просит вернуться, но голоса не слышно, она только как рыба открывает беззвучно рот и не может шевельнуться, и Валек уходит всё дальше и дальше. А Валентина просыпалась вся в слезах.
Ближе к концу срока службы Валька к Лапиным под надуманным предлогом вдруг зашла Малюня. Уходя, позвала Валентину:
– Валька, поди сюда, чего сказать хочу.
Валентина вышла с Малюней в сенцы. Щеглова заговорила негромко и быстро, словно боясь, что Валя не станет её слушать.
– Валёк,сынок мой, скоро из армии вернется, весенний приказ уже был.
Валентина кивнула, она, конечно, знала об этом.
– Ну, так вот, отстала бы ты от него. Ты больная, инвалидка, а он парень порядочный, всё равно ведь женится на тебе. А зачем нам такая сноха? Нянчиться с тобой? Мы с отцом внуков хотим, крепких, здоровых. А ты нам кого родишь? И родишь ли, сама калека.
Валентина словно заледенела. Она сложила руки на груди.
– Тёть Марусь, зачем ты так? Я Валентина к себе гвоздями не прибивала, вернется – сам решит, как ему быть. Да и мне советчики не нужны.
Малюня хотела еще что-то сказать, но Валя открыла дверь на улицу.
– Иди, теть Марусь, иди, а то комары в сени летят.
Малюня поджала губы и, молча, вышла.
А Валя долго потом сидела, обхватив руками голову.
Из оцепенения её вывела мать.
– Валь, выдь, тут пришли к тебе.
Глава 4
Валя накинула фуфайку и вышла на крыльцо. На улице её ожидала маленькая заплаканная женщина, Римма Баева, одна воспитывающая сына Алёшку.
Парнем Алёшка был добрым и безотказным, кто не попросит – всем помогал. Воду таскал, дрова рубил, сено косил. Соседи часто добротой Алёшки злоупотребляли, а мать ругала парня:
– Да что ж ты у меня дурачок то такой. Ломаешься за так для чужих! А Алёшка смеялся:
– Мам, мне в армию скоро, физические упражнения мне только
на пользу. Ну что ты сердишься? Дома то все сделано, – и задорно встряхивал кудрявым чубом.
Несколько дней назад Алёшку арестовали, прошёл слух, что ночью избили и изнасиловали самогонщицу Дуську четверо парней, Мишка Пронин, Васька Огуреев, Серега Ивашенцев и Алёшка Баев. На всех четверых Дуська однозначно указала.
Днём парни приходили к Дуське за самогоном. Просили в долг, всем четверым пришли повестки в армию, и новоиспечённые призывники не дожидаясь, когда родители дома соберут проводы, уже заранее проставлялись.
Дуська, сорокалетняя разбитная бабёнка, в долг самогон не дала. Мишка было начал пояснять дурре бабе, что они защитники Родины, а какая-то самогонщица им в долг не верит. На что Дуська резонно ему заметила, что до защитников еще дорасти надо, велела слюни подобрать и со двора проваливать, пока она их слегой по горбяшкам не отходила. Дуська могла, женщиной она была в теле, могла и слегой хорошенько наподдать. Позориться не хотелось, и призывники вынуждены были убраться не солоно хлебавши.
«Ничего, – сквозь зубы бормотал Мишка, – знаю я где она самогонку прячет. Слыхал от отца, что в сенях, в чулане у нее 10 литровая бутыль за мешками с зерном. Выставим окно со двора и залезем в сени, а чтоб не смогла выйти – дверь в избу из сеней припрём. И заберём всю самогонку, на неделю погулять хватит, а Дуська нас попомнит». На том и порешили.
На индийский двухсерийный фильм горбатенькая Нюся билетёрша после начала сеанса пустила их бесплатно, за это Алёшка и Мишка пообещали переколоть ей завтра чурбаки, сваленные во дворе, и сложить в поленницу. После фильма были танцы, до часу ночи время пролетело быстро. Друзья уж и позабыли про Дуську и её самогон, но Мишка напомнил. Идти было неохота, но и показаться слабаком тоже никому не хотелось, и вслед за Мишкой ребята крадучись зашли во двор Дуськи со стороны огородов. Старая дворняга Мунька пару раз лениво тявкнула и, взвизгнув, залезла в будку, когда Мишка запулил в неё поленом. Аккуратно отодрав штапики, Мишка вынул стекло, и ребята один за другим залезли в сени, на чулане висел большой замок, но Васька достал из-за пазухи небольшой ломик и шутя выдернул пробой.
– Ну, Васёк, ты, прям профи, – хохотнул Серёга.
Тише, – зашипел Мишка, – давай самогонку ищи.
Подсвечивая темноту фонариками, друзья стали обшаривать кладовку.
– Есть! – восторженно зашептал Серега, откидывая пустые мешки из угла и отодвигая оцинкованное корыто. В углу и вправду стояла почти полная 10 литровая бутыль самогона, заткнутая самодельной пробкой.
Рядом стояли несколько полных стеклянных бутылок с самогоном. Мишка сковырнул пластмассовую закрышку с бутылки и отхлебнул прозрачную жидкость.
– Первааач! – восхищенно засмеялся Миха и закашлялся, уткнувшись в локоть.
– Дай, дай! – Ребята потянули руки к бутылке.
– Вон, берите! – Мишка кивнул в угол. – А эта – моя! И он пьяно икнул, крепкий самогон сразу ударил в голову.
Товарищи выпили еще немного и уже хотели уходить, рассовав бутылки по карманам.
Тут вдруг отворилась дверь, и в чулане зажёгся свет. В дверях, уперев руки в бока, стояла разгневанная Дуська. В ночной рубашке до полу, с распущенными по плечам волосами, она показалась парням совсем не страшной, а даже наоборот, очень привлекательной. Мишка с Серёгой многозначительно переглянулись.
Но Дуська, пылая праведным гневом, их переглядов не заметила, а начала стыдить, распаляясь и повышая голос.
– Ах вы, черти собачьи, ни стыда, ни совести, в грабители записались. А еще в армию идти собрались, позорники! Вот я утром к участковому пойду, и заявление на вас напишу, и матерям с отцами все ваши художества опишу.
Лямка ночной рубашки свалилась с плеча, оголяя полную загорелую руку и краешек белой груди.
Дуська продолжала браниться, угрожая всеми возможными и невозможными карами. А Мишка с Серёгой не сговариваясь набросились на самогонщицу, заламывая ей руки и отвешивая оплеухи. «Васёк, Лёха, помогите эту суку в дом затащить». Васька засуетился, распахнул дверь в избу, и Дуську заволокли в дом.
« Шторки плотнее задерни, – командовал Мишка, – верхний свет не включайте, ночника хватит».
Он разорвал на Дуське рубашку и принялся мять её полную грудь. Дуська пришла в себя и вцепилась Мишке в лицо, располосовав ему щеку ногтями до крови. Мишка взревел.
« Убью, тварь!» – и принялся бить самогонщицу по лицу ладонями.
Голова Дуськи моталась, как у тряпичной куклы.
« Мишка, да ты что, с ума сошел? – Алёшка повис на Мишкиной руке. – За что ты ее так? Хватит, не хочу в этом участвовать. Забираем самогонку и уходим.»
– Ну хватит так и хватит, неси самогонку сюда из сеней, да пошуруй там насчет закуски, поди жратву в сени холодные вынесла. Выпьем ещё немного, закусим и по домам. А Дуська молчать будет, правда, Дуся? – и Мишка, пьяно ухмыляясь, погладил ее по бесстыдно оголённому бедру.
Алёшка вышел в сенцы, больше всего на свете ему хотелось просто открыть уличную дверь и уйти домой, но жалость к несчастной Дуське не дала ему это сделать.
«Прибьет ведь, как пить дать!» – мелькнула страшная мысль и ещё одна: «Не дам!»
Алешка пошарил на столе в сенцах: в рассоле в банке плавала селёдка. С бутылкой самогона в одной руке и с банкой селёдки в другой, Баев зашёл в избу и его замутило от увиденного: на обнажённой Дуське пыхтел Мишка, его мускулистая задница ритмично поднималась и опускалась, наконец, он отвалился. «Кто следующий?» – Мишка закурил. Брюки расстегнул Серёга, Васька был сильно пьян, его стошнило, это спасло Дуську от третьего насилия.
– Ну, а ты чего? – спросил у Алёшки Мишка, наливая самогонку в стакан и опрокидывая его в рот. – Неужто любви зрелой женщины не охота?
– Любви охота, – только вот это вот не любовь.– Твердо ответил Алёшка. – Пошли отсюда, не дай бог кто за самогонкой придет, влетим.
– Придушить, что ли её? – Серёга задумчиво смотрел на Дуську, распростёртую на полу. – Как думаешь, Мишань, ведь сдаст нас, стерва?
– Давай, – согласно кивнул Мишка, и Серёга, вытащив из брюк ремень, шатаясь, направился к Дуське. Та в ужасе попыталась отползти, но руки и ноги её не слушались.
Алешка встал между Серёгой и Дуськой.
– Не тронь её!
– Ты чё, сопляк, мне указывать будешь? Отойди!
– Не тронь, сказал, отвали! – Алешка оттолкнул Серёгу. Сопляком Алешка не был, в плечах он был даже шире здоровяка Сергея, а за спокойствием и добродушием скрывалась недюжинная сила.
– Ладно, всё, уходим, а то и правда, кто с утра за опохмелкой сюда припрётся.
И прихватив бутылку, Мишка направился к входной двери. Алёшка подождал, пока трое теперь уже бывших товарищей вышли во двор, затем сдернул с кровати покрывало.
– Прости, Дусь, я не хотел,– пряча глаза, пробормотал он и неловко прикрыл обнажённую Евдокию.
***
Утром всё село облетела новость: к Дуське-самогонщице ночью в дом влезли, ограбили, избили и изнасиловали. Чудом жива осталась, Дуську особо не любили, но и не проклинали. Самогонка у неё была отменная, взять можно было в любое время, были бы деньги. Был у неё своеобразный кодекс чести: вещи и побрякушки в обмен на самогон не брала, предпочитала денежные купюры. В долг тоже не давала, только натуральный обмен: ей деньги, она – выпивку. Ну, а самогонка – она нужна на селе всегда. Потому произошедшему с Дуськой скорее, сочувствовали. Утром бедная женщина с лицом и телом, сплошь покрытым синяками, написала заявление у участкового Калистратова, а потом тот увез её в район к следователю и на медэкспертизу.
После обеда все четверо дружков уже арестованные сидели в милицейском УАЗике, последним забирали Баева Алексея. Ошалевшая Риммка выла, как по покойнику, не веря, что сын её мог совершить то, в чём его обвиняли.
– Мама, не верь никому, я Дуську не насиловал, я вообще её пальцем не трогал. Самогонку, каюсь, своровал. И больше ничего за мной нет.
– Давай, давай, залезай! – милиционер подтолкнул Алёшку в спину, – следователь разберётся, кто и что из вас делал.
В районном отделении милиции выяснилось, что в изнасиловании и избиении Дуська обвиняет всех четверых, и Алёшкиным показаниям, что он к Дуське и не притрагивался, никто не верил, тем более, что бывшие товарищи, спасая свои задницы, выставляли Баева чуть ли не зачинщиком всего. Лешка совсем сник, и на пятиминутном свидании, которое дал следователь, пожалевший убитую горем мать, Алёшка сказал ей:
– Мам, Дуська врёт, со зла это она. Я с себя вину за то, что за самогонкой с дури полез, не снимаю. Но я не насильник, и если меня по этой статье посадят – я жить не буду.
Полумёртвая Римма вернулась домой и попыталась поговорить с Дуськой. Но та её и на порог не пустила. В ответ на мольбы Баевой не губить Алешке жизнь, Дуська торжествующе улыбаясь разбитыми губами, ответила:
– Вырастила сына ублюдка – отвечай за него теперь.
– Он же тебя не трогал! – плакала на пороге бедная мать.
– Не хочу я разбираться, все виноваты! – и дверь перед носом Риммки захлопнула.
Уже почти обезумевшая Римма вдруг вспомнила, что Валька Лапина может узнать правду, вроде, сила ей такая дана.
И вот стояла сейчас Римма на пороге перед Валентиной и с надеждой смотрела ей в глаза.
– Чего ж ты хочешь от меня? – удивилась Валентина, – ну, увижу я правду, а кто ж меня послушает? Следователь, что ли? Да он мене и рта раскрыть не даст, кто я такая? Сновидица? Обхохочешься! К протоколу мои сны не подошьёшь.
– Валя, я правду знать хочу, понимаешь? Если мой сын насильник – это одно, а если не виновен – это другое, тогда я жизнь положу, что бы ему помочь. Валя, – из глаз Риммы потекли слёзы, – он сказал, что если его насильником объявят, он жить не будет, удушится после суда.
Честно сказать, Валя и сама не верила, что Алёшка мог женщину ударить, не такой он был, с этим Валентина была согласна.
– Ладно, – вздохнула она глубоко, – попробую посмотреть. Но врать не буду, что увижу, то и расскажу.
***
