Как-то раз, когда Виталик ходил в младшие классы и его ежедневно встречали и провожали в школу, мать не пришла за ним вовремя. Он прождал, сколько мог, и пошёл домой сам, один. Только не к себе, потому что в пустой квартире ему бы никто не открыл, а к бабушке, жившей неподалёку. Сотовые телефоны тогда ещё не вошли в широкий обиход, нельзя было созвониться с матерью и сообщить о своём шаге. Та с опозданием прибежала в школу, не нашла сына и впала в истерику. Решила, что он пропал, несколько часов металась по району и даже закатила скандал в отделении милиции.
Ближе к вечеру измученная женщина приползла к старушке за утешением и обнаружила у неё пропавшего сына. Устроила истерику, наорала на Виталика, всыпала ему ремня, а дома свою лепту в наказание внёс и отец. Как будто это Виталик был виноват в том, что его вовремя не забрали из школы. Так мальчик осознал, что взрослые не склонны признавать своих ошибок, напротив, они с готовностью перекладывают вину на других, как правило, на пострадавшую сторону, или на тех, кто не может ничего предпринять в свою защиту.
Подобных случаев в жизни Виталика было немало. К тому времени, как он повзрослел, их оказалось столько, что он сбился со счёта. Не удивительно, что мальчик возненавидел семью – самых близких и дорогих людей, которые, однако, относились к нему так, словно задались целью превратить его детство в ад.
Некому было сидеть с ним дома. Сперва Виталика отдали в ясли, затем в детский сад. Тамошние воспитатели и нянечки ненавидели детей, иначе как объяснить, что каждую зиму их регулярно заставляли бегать босиком по холодному линолеуму на веранде? Называлось это издевательство «закаливанием организма». Дети постоянно болели, зато не докучали воспитателям и нянечкам своим присутствием. За малейшее непослушание, каприз или баловство детей таскали за вихры, отвешивали подзатыльники и крутили за ухо. Во время тихого часа, если кто-то не спал, нянечка лупила его свёрнутой в трубку газетой, а воспитательница грозила залить веки канцелярским клеем. И это уже не говоря про дикий ор и скандалы, когда кто-то не добегал до горшка и накладывал в штаны или дудонил в постель…
Учителя в школе, разумеется, подобного рукоприкладства себе не позволяли, однако их отношение к ученикам было таким же. Как и в детский сад, Виталик ходил в школу, словно на каторгу. Обрюзгшие гнусные тётки в бесформенных платьях преподавали плохо, никто не стремился раскрыть в учениках какие-то таланты, кого-то чему-то научить. Всем было плевать, справляешься ты или нет. Один из предметов вела завуч – та вообще не напрягалась, называла параграф в учебнике и уходила по своим делам, а класс должен был зубрить материал самостоятельно. На следующий день ленивая бабища с садистским удовольствием вызывала учеников к доске, выставляла плохие оценки и снова куда-то убегала. Отличников по её предмету вообще не было, кроме тех детей, чьи родители умасливали её подарками или денежными взятками.
Учеников вовсю эксплуатировали, заставляли драить полы, убирать прилегающую территорию, таскать тяжести, ежедневно выносить здоровенный бак с объедками из столовой на помойку…
Из школы Виталик вынес следующий важный урок: взрослые, что родные, что чужие, одинаково мерзкие ублюдки, от которых не стоит ждать ничего хорошего.
Мнение Виталика о сверстниках было не лучше. Ещё когда он ходил в детский сад, ему всегда клали в кармашек красивый носовой платок, вручную расшитый бабушкой. Виталику платок очень нравился, он им дорожил. Но дети есть дети, когда играешь и носишься как угорелый, за всем невозможно уследить. Однажды платочек выпал из кармана, кто-то из детей подобрал его, собралась куча-мала, все дёргали платок друг у друга и в конце концов ткань порвалась на лоскутки. Дети побросали их в грязь и разбежались.
В детсадовской песочнице один мальчик нагло и без малейшего повода огрел Виталика по голове игрушечной лопаткой. А когда Виталик пожаловался родителям, мальчик без малейшего стыда заявил, будто Виталик огрел его первым, хотя это было не так. И все ему поверили, сочтя Виталика вруном и ябедой. Пострадавшая сторона снова оказалась виноватой…
В школе старшеклассники, бывшие по совместительству местной дворовой гопотой, самоутверждались за счёт малолеток, кто как мог. Самой популярной забавой было стянуть с парня штаны и в таком виде втолкнуть в девчачий туалет. Почти все гопники состояли на учёте в детской комнате милиции, не брезговали воровством и отнимали у мелких карманные деньги, на которые затем покупали сигареты, пиво и дешёвый портвейн.
Сверстники преподали Виталику третий важный урок: дети – такие же бездушные, мерзкие, жестокие и несправедливые сволочи и ублюдки, как и взрослые.
После учёбы Виталик отдалился от семьи, ушёл из дома и начал вести замкнутый, уединённый образ жизни, ни с кем не сближаясь, никому не доверяя и ни перед кем не раскрывая душу. У него не было ни друзей, ни подруг. Поскольку всё человечество, в целом, состоит из детей и взрослых, то отношение Виталика к подавляющему большинству людей сделалось весьма радикальным. Он начал воспринимать окружающих, как, преимущественно, бесполезный двуногий сброд, не заслуживающий права жить на Земле.
Постепенно, через продолжительные размышления, наблюдения и внутренние диалоги Виталик сформулировал для себя некую философию. Пережитые впечатления, переживания, разочарования, откровения и испытания, не проработанные у психолога (отец не верил в психологию, считал её лженаукой, а всех психологов называл шарлатанами), деформировали его сознание. Виталик начал рассматривать очевидные аспекты под иным углом зрения, вследствие чего и пришёл к радикальным выводам.
Он решил для себя, что во всём нужно знать меру, даже в чём-то очень хорошем. Мороженое – это хорошо и вкусно, но, если съесть его слишком много, заболит горло. Шоколад – хорош и вкусен, но, если съесть его слишком много, заболит живот. То есть даже хорошие и полезные вещи при неумеренном употреблении могут нанести серьёзный вред. Это касается также доброты, гуманизма, человеколюбия, добросердечия, терпимости и всепрощения. В этих полезных качествах человечество давно потеряло чувство меры, отсюда и рост преступности, коррупция и прочие общественные пороки. Отбросы общества, место которым в помойной яме, живут как короли и имеют всё, а добропорядочные и честные люди прозябают в нищете, не в состоянии себя защитить от посягательства различных подонков. Разве это справедливо?
Шалевич оставался аполитичен. Он не ходил голосовать на выборы, считая достойной лишь ту власть, которая узаконит принудительную эвтаназию и применит её в отношении подонков и мразей всех мастей. Человек – это звучит гордо. Звание человека нужно заслужить. Для начала – жить и вести себя по-человечески, а не по-скотски. Достояние общества – это люди, а скоты – это балласт. Представьте, что вам нужно бежать кросс на соревнованиях, а у нас к ногам прикована гиря. Как далеко и быстро вы убежите? Кого из соперников обгоните? Ответ: никак и никого. Россию часто упрекают в отсталости, в слишком медленном развитии. Мол, по части прогресса она не поспевает за другими. А как же ей поспевать, если у неё на ноге не просто гиря, а целая вереница гирь? Притом всё, что ей нужно, это взять болторез, перекусить оковы и дальше следовать к прогрессу налегке. То есть надо избавиться от всех скотов, вычистить бесполезный двуногий сброд, поголовно, и неважно, сколько это выйдет в числовом выражении.
Наша ошибка заключается в изначально неправильной моральной установке. Мы по инерции воспринимаем двуногий сброд как людей и отсюда происходят все моральные дилеммы, нравственные сомнения и этические блоки. Но стоит лишь расчеловечить тех, кто по факту и так не является человеком, стоит перестать таскаться с ними, как с писаной торбой, и всё сразу встанет на свои места. Мы же не сомневаемся и не колеблемся, когда травим крыс и тараканов? Потому что знаем: они не люди, их травить не зазорно. Мы не углубляемся в вопросы гуманизма, не рассуждаем о «правах крыс и тараканов» и не ждём, что они «исправятся» и перестанут быть паразитами и вредителями. Мы не расуждаем: ой, ну как же, если потравить всех тараканов и крыс, наши дома и города опустеют, в них никого не останется, наступит демографический кризис и всеобщее вырождение. Потому что это не так. Наши дома и города не опустеют, они станут чище. Так же точно и с двуногим сбродом. Потрави десяток-другой миллионов паразитов и страна не опустеет, не обезлюдеет. Ничего не случится с демографией и никто не вымрет. Страна – наш общий дом и она станет только чище. Ей давно пора стать чище. Тогда и жить в ней станет спокойнее, безопаснее, люди расслабятся и начнут с большей охотой заводить детей, потому что тем никто и ничто не будет угрожать. Исчезнет коррупция, наладится экономика, сократится уровень преступности. Никакая «дурная компания» не подсадит детей на наркотики и не научит красть магнитолы из машин. Не останется нигде дурных компаний, не останется уличной гопоты, никто во дворе не отберёт у ребёнка карманные деньги. Никто не увезёт его в лес, чтобы изнасиловать. В спокойной и безопасной среде люди получат возможность продуктивно работать. Тогда и долгожданный прогресс наступит, ведь его можно достичь только совместным эффективным и плодотворным трудом всего общества, в котором каждый делает то, что хорошо умеет и любит. Кто-то сеет хлеб, кто-то печатает микросхемы, кто-то устраняет протечку канализационных труб. От каждого по способностям.
Эффективная власть, по мнению Виталика, это такая власть, которая построит в каждом районе по крематорию и займётся чисткой авгиевых конюшен. Будет отлавливать двуногий сброд, вводить ему смертельную инъекцию и отправлять в крематорий, а пепел смывать в канализацию. Никаких сброду похорон «по-человечески», ибо не заслужил. Человеческое обращение – привилегия людей, а дерьмо не хоронят на кладбище, его спускают в канализацию.
Поскольку в государстве и в обществе не было и не предвидилось подобных подвижек, Виталик стал сам выходить на промысел – не регулярно, по графику, а только когда ощущал потребность. Он называл это «охотой». Подобно Декстеру, Шалевич точно знал, что его жертвы – законченные подонки и мрази. Он не ведал сомнений, не колебался, его ничто не удерживало. Им двигало обострённое чувство справедливости, когда ты точно уверен, что делаешь правое дело. Разница лишь в том, что Декстер знал о своей ненормальности, Виталик же считал ненормальным весь окружающий мир, кроме себя. Нарушенная социализация окончательно в нём зачахла и сколлапсировала в точечную сингулярность, спрятавшуюся где-то в глубинах внутреннего микрокосма. Шалевич считал, что у него есть только он сам, больше рассчитывать не на кого. Только себе можно доверять, только наедине с собой можно что-то обсуждать и принимать решения.
Так он превратился в закоренелого социопата-мизантропа, внутренне непохожего на окружающих, но внешне маскировавшегося под обычного гражданина, чтобы не выделяться из серой обывательской массы. Как и Декстер, Виталик не имел вредных привычек и не состоял на учёте в правоохранительных органах или психдиспансере. Он был добропорядочен и законопослушен, вовремя платил за квартиру, ходил на работу, везде и со всеми был вежлив, добросовестен, не опаздывал, не имел нареканий от начальства, не конфликтовал с сослуживцами.
Подонков и мразей Шалевич считал злом, а тех, кто этого не понимал, идиотами. К идиотам он был равнодушен, ко злу беспощаден. Поскольку он оставался одиночкой, а двуногого сброда было много, Виталик воспринимал его масштабы спокойно, с философской стойкостью – не как совокупность живых субъектов, а как однородную безликую биомассу, из которой то тут, то там можно выхватывать особь за особью и доводить коэффициент их мортализации до единицы.
Наедине с собою Виталик пользовался неологизмами собственного изобретения. Например, он не говорил о людях «живой» или «мёртвый», он использовал понятие «коэффициент мортализации». Если кто-то жив, значит коэффициент его мортализации равен нулю, если мёртв – единице. Болезни или ранения – это промежуточные дробные значения между нулём и единицей, в зависимости от тяжести.
Обезличенная и расчеловеченная масса двуногого сброда не пугала Виталика своими колоссальными масштабами. К ней как ни относись, ей не жарко и не холодно. Так чего зря стараться? Надо же понимать, что гораздо продуктивнее оставаться бесстрастным и беспристрастным, рациональным, прагматичным и трезво мыслящим. Двуногий сброд просто есть – вот и относись к нему как к объективной детали окружающей действительности, вроде насекомых или космического излучения. Как к данности, с которой ничего нельзя поделать, которую просто нужно принять и жить с этим. Либо двуногий сброд растопчет тебя, сожрёт, переварит и высрет, либо ты не поддашься и начнёшь взаимодействовать с ним на своих условиях. Никогда и нигде не вовлекайся в чужие правила, всегда и везде вовлекай других в свои – в такие правила, которые выгодны прежде всего тебе…
– Получается, у Виталика как бы контролируемый психоз? – уточняет Сисирина, ознакомившись с моей задумкой.
Я отвечаю утвердительно.
– Но ты не подумай, я не копирую Декстера. У многих серийных убийц довольно высокий уровень интеллекта, это доказанный факт. Виталик тоже весьма умён, много читает, у него навалом свободного времени и он употребляет его главным образом для саморазвития. А раз есть мозги, есть и самоконтроль. Мой персонаж из того сорта людей, которые стараются продумывать всё до мелочей, что, вообще-то, свойственно не каждому. Иногда Виталик даже слишком рассудителен, он иначе не может, для него это в порядке вещей, так он устроен. Он во всём опирается на системный анализ, крепко за него держится и придаёт ему повышенное значение. А если в чём-то никакой системы не просматривается и осмысливать вроде бы нечего, то он её сам создаёт, сам придумывает с нуля. В жизни такого человека фактор случайности сведён к минимуму.
Сисирина неожиданно задаёт вопрос:
– А как у него с религиозностью? Ты утверждаешь, что его садист-папаша был помешан на религии. Обычно такие люди промывают детям мозги с малых лет.
Как говорится, не в бровь, а в глаз. Про религиозность Виталика я ничего не помню, приходится пролистывать рукопись в поисках ответа.
– Вот, слушай. Во-первых, человеку с высоким интеллектом не требуется религия. Во-вторых, раз Виталик терпеть не может родителей, это в первую очередь касается всего, что они в него заложили. То есть, если папаша в детстве и грузил его религией, Виталик выкинул всё из головы, едва вырвался из-под родительской опеки. Однако он неплохо ориентируется в священном писании. Ему особенно нравится одно место из Второзакония: «Если у кого будет сын буйный и непокорный, не повинующийся голосу отца своего и голосу матери своей, и они наказывали его, но он не слушает их, то отец его и мать его пусть возьмут его и приведут его к старейшинам города своего и к воротам своего местопребывания и скажут старейшинам города своего: «Сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших, мот и пьяница»; тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти, и так истреби зло из среды себя». Под «сынами буйными и непокорными» Виталик понимает как раз двуногий сброд, вследствие чего интерпретирует слова бога как прямое указание мочить всех безо всякой жалости и стеснения. То есть, если бы он верил в бога, то решил бы, что тот на его стороне и что с религиозной точки зрения он в такой же степени прав, как и с личной. Если болезненное общество не желает самоочищаться, будучи поражено патологическим гуманизмом, значит процесс лечения (вопреки воле больного) должны взять в свои руки инициативные одиночки. А если государству это не нравится, если ему не угодно здоровое общество, то тем хуже для государства.
У Сисирины наготове следующий вопрос:
– Ты говоришь, у Виталика много свободного времени. Откуда?
Я снова листаю текст.
– Ага, вот. Он работает курьером в редакции глянцевого женского ежемесячника «Ты и только ты». Журнал, конечно, вымышленный. Виталик устроился туда не без умысла. Курьерская работа заключается в постоянных разъездах по городу. Ты весь день в транспорте – вот тебе время для чтения и саморазвития. Ты не торчишь в офисе, значит не мозолишь глаза начальству. В офисной работе есть один нюанс, о котором обычно не знаю те, кто там никогда не работал – если мозолить глаза начальству, оно обязательно найдёт, к чему докопаться. А раз Виталик не торчит в офисе, к нему никто не докапывается. Курьеру оплачивают проездной и он бывает везде, имея возможность изучать все городские районы – для предстоящей «охоты». Во время рабочих поездок Виталик выбирает место, где можно порыскать в поисках следующей жертвы, намечает пути отхода.
Каждому району Шалевич присвоил номер. Перед «охотой» он запускает генератор случайных чисел и едет в тот район, чей номер выпал, чтобы убийства выглядели бессистемно и не привели правоохранительные органы к нему на порог. Некоторые серийные убийцы прокалываются, когда география их преступлений образует чёткий радиус вокруг дома. Их без труда вычисляют. Виталик же старается действовать осторожно, с учётом наиболее распространённых ошибок. Места его «охоты» разбросаны по всей Москве равномерно и бессистемно, между ними нет отчётливо просматривающейся связи. Это позволяет Шалевичу чувствовать себя в безопасности…
Сисирина разворачивает чалму и ерошит пальцами влажные пряди волос.
– Не моё, конечно, дело, – говорит она, – но ты же не собираешься вывалить на читателя всю эту информацию за один присест? Может имеет смысл аккуратно распределить её по всему произведению и подавать умеренными порциями в нужных местах, чтобы каждая глава раскрывала что-то неожиданное и не давала ослабевать читательскому интересу? Я бы вообще сделала так, чтобы не сразу было ясно, что Виталик психопат. Раскрывала бы его личность и его заскоки постепенно. В самом начале книги он бы у меня был самым обыкновенным парнем, ничем не примечательным тихоней, стесняющимся флиртовать с девушками, порядочным, не пьющим и не курящим, одетым очень просто, но опрятно, не сквернословом, поклонником серьёзной музыки – Бетховена или Рахманинова…
Совет, надо сказать, хорош, и я благодарен за него Сисирине. Если честно, я и сам думал о чём-то подобном, только сомневался, а Сисирина окончательно развеяла все сомнения.
– Ты права, – соглашаюсь я. – Но это пока только сырой черновик. Для начала стоит написать побольше материала и потом уже смотреть, что и как распределять в окончательном варианте.
– А ты чего кондиционер не включишь? – Сисирина вытирает полотенцем лицо, шею и плечи. В крохотной конурёнке действительно жарко. Я только сейчас замечаю кондиционер в углу, возле окна.
– Прости, туплю, не привык бывать в квартирах с кондиционерами.
Пульт у Сисирины на диване. Она включает кондиционер, а я мысленно кляну свою заторможенность и внезапно кое-что осознаю. Рассказывая о Виталике, я мельком упомянул Декстера, а Сисирина при этом не поинтересовалась, кого я имею в виду.
– Значит ты тоже смотрела «Декстера»?
Сисирина удивлена не меньше меня.
– Нашёл, о чём спрашивать! Конечно я смотрела «Декстера». Как можно не смотреть «Декстера»? Ну, за исключением последнего сезона, естественно. Это уже полная лажа…
Если кто вдруг не в курсе, «Декстер» – это история серийного убийцы. Жила-была полицейская осведомительница, которую убили плохие парни на глазах у её маленького сына. Расчленили на куски. Ребёнок долгое время просидел один-одинёшенек в луже мамкиной крови, из-за чего и стал психопатом. Его усыновил полицейский Гарри Морган, на которого работала осведомительница, и вскоре начал замечать странности в поведении мальчика – тот потихонечку убивал животных. Гарри не сдал малолетнего психопата в дурдом. Вместо этого он научил Декстера убивать только тех, кто этого заслуживает. Морган разработал так называемый «Кодекс Гарри» – свод обязательных правил, которым Декстер чётко следовал всю оставшуюся жизнь. Ну, или почти всю…
На протяжении семи сезонов телесериала Декстер выслеживал и убивал матёрых преступников, избежавших справедливого наказания, и заодно старался, чтобы его самого не разоблачили, ведь он работал в полиции судмедэкспертом. Там же служила его сводная сестра Дебра, дочь Гарри, не подозревавшая, кем на самом деле является Декс. Никто в полиции не подозревал.
Несмотря на психопатическую сущность, Декстер понемногу социализировался, женился на своей подруге Рите и у них родился ребёнок. Когда Риту убили, Декстер поочерёдно сменил ещё нескольких подружек, из которых самой нормальной была Люмен, а остальные оказались с прибабахом (видимо оправдывая поговорку «подобное тянется к подобному»). В итоге Люмен не смогла остаться с Декстером – как раз по причине своей нормальности.
Кульминацией сериала стал конец седьмого сезона, когда начальница Дебры и Декстера, лейтенант Лагуэрта, всё же раскрыла, кто он такой. Декстер вынужден был заставить её замолчать и за этим занятием его застала Дебра. Но если Лагуэрту или любого другого человека Декстер мог убить без колебаний, Дебра была неприкосновенна, ибо «Кодекс Гарри» учил, что семья превыше всего. Декстер опустил руки, позволяя Дебре покончить с ним. Вот только и для Дебры он тоже был семьёй, любимым братом. И она тоже не смогла ему навредить. В итоге ей пришлось принять нелёгкое решение, переступить через служебный долг и позволить брату прикончить Лагуэрту.
А дальше зрителю предложили восьмой сезон, в котором откровенно слили тему, как, впрочем, и во многих других сериалах. Создатели наплевали на всё – на сюжет, на заявленные характеристики героев, на логику, на ожидания зрителей…
В восьмом сезоне несгибаемая Дебра внезапно предстала перед нами сопливой размазнёй, ушла из полиции и пустилась во все тяжкие из-за смерти Лагуэрты, которую раньше терпеть не могла и считала тупой коровой, незаслуженно поднявшейся по карьерной лестнице. Всех, кого грохнул Декстер, Дебра и сама бы с удовольствием замочила. Так что её эмоциональный срыв абсолютно не оправдан и не обоснован.
Дальше выяснилось, что автором «Кодекса Гарри» оказался не Гарри Морган, а некая психиаторша с болезненным прищуром. Гарри внезапно оказался ссаной тряпкой, бегавшей плакаться психиаторше и жаловаться на сына-психопата. Однако вместо врачебной помощи эта психиаторша, наплевав на профессиональный долг и клятву Гиппократа, убедила полицейского не сдавать мальчика в дурку, то есть порекомендовала оставить больного без лечения. Потому что у неё самой точно такой же сын и она хорошо понимала Гарри. Вот это врач, вот это мотивация! Морганом двигали отцовские чувства, а у психиаторши что? Своего сына не вылечила, давай и другого не будем лечить? Интересно, она так со всеми пациентами поступала?
В итоге сынок психиаторши убил Дебру, коллеги-полицейские таки раскрыли правду о Декстере и тот попросту сбежал, а своего сына (от Риты) сплавил Ханне – убийце-психопатке из прошлого сезона. А что, это ведь абсолютно нормальное решение – вручить сына женщине, для которой он никто. С чего бы Ханне о нём заботиться? Она хоть раз в жизни о ком-то заботилась? Напротив, обычно она помогала людям расстаться с жизнью посредством какого-нибудь яда. Ей должно было руководить чувство признательности к Декстеру? Психопаты в принципе не способны чувствовать признательность. Что могло и должно было помешать Ханне избавиться от чужого мальчика и дальше жить в своё удовольствие? Ведь Декстер никогда бы об этом не узнал. Разве настоящие отцы так поступают? Логичнее было бы отдать сына Люмен, та хотя бы нормальная…
Дальше – вот Декстер сбежал и что? Сразу перестал быть психопатом, убивающим людей? В дополнительном, новом сезоне они его таким и показали. По мнению авторов сериала, так это и работает. Захотел – стал маньяком, расхотел – перестал им быть. К сожалению, маньяки, даже при смене обстановки, остаются маньяками. Мозги-то ведь не меняются, остаются прежними.
– У меня есть своя версия, как можно было бы логично завершить сериал в восьмом сезоне, – говорит Сисирина. – Я долго над этим думала. Во-первых, убийство Дебры – абсолютно ненужная чушь. Я бы оставила её в живых. Полицейские, её коллеги, расследовали бы убийство Лагуэрты, раскрыли тайну Декстера и объявили его в розыск. Они же не совсем идиоты. Дебру, как родственницу, таскали бы на допросы. Являлась ли она сообщницей? Но поскольку девушка чиста, её бы оставили в покое. Сама бы она из полиции не уволилась и ни в какие депрессии не впала. Допустим, её бы выгнали с позором – за то, что не усмотрела за братом. Декстер пустился бы в бега, но до ареста, следствия и суда не дожил. Например, его бы настиг Анхель, взял на мушку и Декстер, поняв, что всё кончено, сам бы бросился под пули. Он бы принял смерть от друга, как в конце седьмого сезона готов был принять её от Дебры. После этого Дебра забрала бы племянника и уехала в другой штат, где их никто не знал. Не было нужды спихивать мальчика на чужую тётку, когда у него имелась родная. Только Дебра могла бы нормально позаботиться о ребёнке, потому что она была серьёзной и ответственной – как Гарри.
Никакой психиаторши с сынком-маньяком у меня бы не было. Это абсолютно лишние персонажи, сюжет и без них отлично бы раскрутился. Автором «Кодекса Гарри» я бы оставила Гарри Моргана. Только его типаж мог додуматься до такого. Я не стала бы позорить его образ и превращать в размазню. Дисциплинированный коп приучил мальчика к самодисциплине, чтобы и волки остались сыты и овцы целы. Не можешь побороть маньячную сущность – употреби её на благое дело. А неудачница-врачиха, не способная помочь ни своему, ни чужому сыну, по определению не знакома с дисциплиной.
То же касается и ребёнка Декстера. Когда убили Риту, мальчик тоже просидел в крови, из-за чего Декстер боялся, что сын пойдёт по его стопам. Опасение, надо сказать, весьма справедливое и оправданное. Если бы впоследствии мальчик начал проявлять характерные признаки, то только суровая тётя Дебра смогла бы последовать примеру Гарри и обучить племянника какому-нибудь «Кодексу Дебры». Сдвинутая Ханна тут вообще не при делах. Заодно опека и обучение племянника дали бы Дебре повод и стимул не скатываться в пьянство и наркоманию, как в восьмом сезоне. В племяннике она обрела бы смысл жизни после ухода из полиции и гибели Декстера.
Я бы даже больше сделала. Квинн, сослуживец Дебры, с кем у неё были отношения, давно что-то подозревал насчёт Декстера, но ничего не предпринимал. Как и Дебра, он видел, что от руки Декстера погибают те, кто этого заслуживал. Как и Дебра, он бы сам их с удовольствием прикончил. Дебра искренне ему нравилась, так что им незачем было расставаться. Квинн, весьма равнодушный к полицейскому уставу, вполне мог бы пожертвовать карьерой и последовать за Деброй, чтобы поддерживать её во всех начинаниях. Из них получилась бы отличная пара. Вдвоём они бы растили сына Декстера и учили его «Кодексу Дебры». Квинн по складу характера сильно отличался, к примеру, от правильного Анхеля, и был бы не против карать преступников, счастливо избежавших наказания…
Сильный эмоциональный порыв, не сдерживаемый таблеткой, заставляет меня броситься к Сисирине.
– Да, да! – ору я и трясу её за плечи. – Ты тысячу… нет, миллион раз права! Как с языка сняла. Я ведь тоже думал о чём-то подобном…
Полотенце, в которое завернулась Сисирина, разматывается и падает ей на бёдра. Я отскакиваю, точно ошпаренный, стыдливо отвожу взгляд и пытаюсь уползти обратно в кресло. Взгляд, как нарочно, не желает отводиться. Выше пояса Сисирина не просто великолепна, она божественна. Большие и тяжёлые груди в силу молодости ещё не обвисли под собственным весом. Крупные розовые соски нацелены в разные стороны, потому что груди расположены слегка врастопырку. Я такие видел только в порнухе и никогда не держал в руках, а если и держал, то ничего об этом не помню.
Сисирина наоборот не испытывает никакого смущения и не даёт мне вернуться в кресло – хватает за руку и тянет на себя, а сама подаётся навстречу и липнет ко мне всеми своими прелестями.
– Ты обещал расплатиться натурой, – на полном серьёзе напоминает она. – Расплачивайся. Или ночуй в другом месте.
Даже если бы я мог отказаться, я бы не стал этого делать. В жизни парней, вроде меня, такие сисяндры встречаются не каждый день и отнюдь не на каждом шагу. А когда всё-таки встречаются, то их обладательницы нас отшивают, предпочитая либо папиков побогаче, либо жеребцов с кубиками на животе. Так что я с благодарностью принимаю нежданный подарок Мета-игры и жадно ныряю в девичьи прелести.
В такие моменты остаётся только жалеть, что у мужиков нет ещё одной пары рук. Очень неудобно одновременно раздеваться и тискать сказочные сисяндры, жадно целовать, вжиматься в них лицом, ощущая идеальное сочетание мягкости и упругости. От такой красоты невозможно оторваться, но мне всё-таки приходится это сделать, чтобы разложить диван и устроить Сисирину поудобнее. Я должен во всём угождать моему щедрому нэпсу…
Красотуля откидывается на спину, предоставляя мне полную свободу действий. Она уже и сама завелась – тяжело дышит, взор мутный… Я поглаживаю нежные полные бёдра и неожиданно приятный (несмотря на размеры) выпуклый зад. И там, и там никакого целлюлита. Чресла гладенькие и даже упругие, нет такой рыхлости, как у жиробасин. Можно и потерпеть эти избыточные формы. Впечатление разве что портит глубокая складка внизу живота…
Я задираю гладко выбритые девичьи ноги, зажмуриваюсь и внедряюсь лицом в заветную промежность. Там Сисирина ничего не бреет, только коротко стрижёт машинкой. Пушистые волоски приятно щекочут лицо и совсем не мешают оральным ласкам. Исходящий от них аромат сводит меня с ума. Я неистово работаю губами и языком, Сисирина быстро возбуждается и кончает. Её легковозбудимость вселяет в меня оптимизм и убеждённость в том, что сумею показать себя жеребцом.
Меня хватает на полчаса, после чего я чувствую, что дошёл до предела. Хочу, как в порнухе, ловко кончить Сисирине на грудь, но не доношу спермобак до цели и спускаю на живот. Семя тут же стекает и теряется в складке.
Ангельское личико Сисирины блестит от пота и излучает неземное блаженство. Мы сплетаемся в объятиях. Она устраивает голову у меня на плече и закидывает на меня ногу. Я зарываюсь лицом в её влажные волосы и почти мгновенно засыпаю…
ж) Ночные видения – 1
Мне снится очень яркий и реалистичный сон. Подобных снов я ещё не видел, а если и видел, то ничего об этом не помню.
Его сюжет вероятнее всего инспирирован неожиданным и весьма приятным сексом с Сисириной. Ибо она – главная фигура в моём видении, но, в отличие от реальной Сисирины, она не та, кем кажется на первый взгляд. С виду дубль-Сисирина обычная, милая и добрая девушка, а на деле невероятно могущественная чародейка с хищной и безжалостной натурой. В фантасмагорических реалиях сна ей приходится взбираться на вершину чародейского мастерства и могущества, буквально пожирая доверчивых и беззащитных парней – вроде меня, – которые необдуманно и поспешно соблазняются её внешней привлекательностью. У дубль-Сисирины нет избыточных телесных форм. Она высока, стройна и длиннонога, с фигурой, как у рестлерши Eve Torres. Кроме того, у неё острые эльфийские ушки, как в анимэ, множество украшений, как у цыганки, и пышный цветастый наряд, как свадебное индийское сари. Будучи чародейкой, дубль-Сисирина и выглядит волшебно. Её глаза светятся в темноте, сверкают двумя бирюзовыми самоцветами. Во сне я почему-то ловлю себя на мысли, что на фоне дубль-Сисирины несчастные отфотошопленные тёлки из вымышленного глянцевого журнала «Ты и только ты» смотрятся невзрачными замухрыжками…
Обычно её отношения с парнями проходят по следующему сценарию. Познакомившись с очередной жертвой, дубль-Сисирина легко и быстро соблазняет бедолагу и уводит к себе домой, суля небывалые любовные утехи. Никто не в силах сопротивляться её чарам, красота и шарм дубль-Сисирины безотказно покоряют мужские сердца и превращают даже самых суровых и стойких самцов в послушных ягнят, добровольно бредущих на убой. Миг их наслаждения оказывается недолгим. Прямо в процессе соития дубль-Сисирина творит своё инфернальное колдунство, отчего жертва теряет человеческую форму, становится зыбкой, аморфной, текучей и нестабильной. Тогда чародейка всасывает в себя эту субстанцию, прямо через вагину, которая работает, как гидронасос.
Когда я попадаюсь в сети её очарования, происходит то же самое. Очень необычно воспринимать потерю собственной формы, ощущения на сто процентов реалистичны – по крайней мере, мне так кажется. Причём при развоплощении теряется только плотность, но не чувствительность. Я наблюдаю и ощущаю, как меня засасывает в вагину. Весь процесс занимает не больше мгновения – вот я снаружи дубль-Сисирины, а вот уже внутри неё. Моя телесная масса не остаётся в матке, ведь та слишком мала. Каким-то образом я растекаюсь по всему организму чародейки, занимаю весь её объём. Бывшие мои руки оказываются внутри её рук, ноги внутри ног, голова внутри головы… Дубль-Сисирина надета на меня, как комбинезон или скафандр. Но мы недолго пребываем по отдельности, занимая одну оболочку. Вскоре моё индивидуальное «я» растворяется в хищнице, полностью сливается с ней в физическом и в духовном плане. Я не знаю, как это описать. Представьте, что я – ложка сахарного песка, а дубль-Сисирина – чашка горячего чая. Знаете, как сахар растворяется в чае? Вот и я так же растворяюсь в чародейке. Происходит самая настоящая диффузия, как на школьных уроках химии, о которых я почему-то помню. Мы становимся во всех смыслах единым целым и я перестаю различать, где, собственно, кончаюсь я и где начинается она.
В этом магическом слиянии мы с ней отнюдь не в равном положении, главной остаётся дубль-Сисирина, она полностью контролирует весь процесс. Хищная воля чародейки и её безжалостное искусство пересиливают любое сопротивление несчастной жертвы. Как бы ни хотелось мне сохранить целостность и остаться собой, я всё-таки распадаюсь внутри дубль-Сисирины на биологические и метафизические составляющие. Подобным же образом в желудке переваривается и растворяется пища. Фигурально выражаясь, чародейка меня переваривает, усваивает мою биомассу и мою ману, за счёт которых наращивает физическую и магическую силу. Вдобавок хищнице достаются все мои знания и весь мой жизненный опыт. Она аккумулирует их воедино с опытом и знаниями предыдущих жертв, благодаря чему растёт интеллектуально. Таким образом дубль-Сисирина обогащает и прокачивает все аспекты своей личности – тело, душу и разум.
Когда мы с ней впервые встречаемся и знакомимся, я откуда-то всё про неё знаю и понимаю, что я теперь пропал, мне уже не спастись. Тем не менее я не спешу бороться за свою жизнь, точнее, не могу этого сделать. Моя воля полностью парализована волей чародейки. Я безропотно позволяю хищнице соблазнить себя и увлечь на погибель. В её алькове мы наслаждаемся недолгим волшебным сексом, а затем дубль-Сисирина поступает со мной так же, как и с прочими жертвами. Первые минуты после своего развоплощения и последующей диффузии с женской сущностью я ощущаю себя одновременно двуполым. Я – это я и одновременно дубль-Сисирина. Первый и единственный в мире парень, узнавший, хотя бы на короткий срок, что это такое – быть женщиной. Настоящей, стопроцентной женщиной. Я чувствую, что близятся месячные; вагина и матка внизу живота пульсируют после секса и бешеной работы гидронасоса; влажная грудь, бёдра и промежность блестят от слизистых остатков развоплощённого Сэма; плечи непривычно ноют от тяжести налитых грудей, которые приходится таскать на себе весь день, а они довольно тяжёлые… Всё окружающее – воздух, погода, интерьер, одежда и даже секс, – воспринимается на женский лад. Я и мыслю по-женски. В голове рождаются парадоксальные умозаключения, подчинённые не логике, а эмоциональному настрою…
В эти мгновения на меня целиком и полностью снисходит понимание дубль-Сисирины, её мотивов и намерений. Передо мной раскрывается её духовный и физический мир, мельчайшие оттенки и особенности её личности. Теперь я знаю, кем она в действительности является, что она из себя представляет и почему занимается тем, чем занимается. Только вот закрепить это знание в памяти у меня не получается, я просто не успеваю этого сделать, потому что меня охватывает наимощнейший оргазм, намного более сильный и продолжительный, нежели дано испытать мужчине. Я буквально сгораю в нём, словно мотылёк в пламени свечи, и тогда уже окончательно перестаю существовать как субъект, как личность…
И вот какая последняя предсмертная мысль-мечта меня посещает: хорошо бы уметь регенерировать, подобно вампирам или оборотням, про которых, судя по книжным полкам, любит читать моя красотуля. Тогда бы я уцелел, ожил и восстановился после слияния с хищной чародейкой. Все колдунские ухищрения дубль-Сисирины были бы мне нипочём…
Несмотря на секс перед сном, я непроизвольно кончаю и просыпаюсь с липким стояком и мокрой промежностью. В темноте иду в санузел, подмываюсь и заодно облегчаю мочевой пузырь. Сисирина или действительно крепко спит, или ловко притворяется, чтобы меня не смущать. Я возвращаюсь к ней под бочок, обнимаю и снова засыпаю, на этот раз без сновидений…
ВТОРНИК
з) Разнарядка
На телефоне Сисирины звонит будильник. Мелодия звонка – песня «God is God» группы Laibach. Не могу сказать, вставал ли я когда-нибудь раньше по будильнику, я этого не помню.
Первыми почему-то активируются лицевые нервные окончания, чувствуя прикосновение чего-то мягкого, нежного и тёплого, сладко пахнущего девичьим телом. Мечта любого нормального мужика – просыпаться каждое утро, уткнувшись лицом в большую и красивую женскую грудь. Сомневаюсь, что мне когда-либо выпадало такое счастье и вот сегодня Сисирина наконец-то воплотила в жизнь эту мечту. Вторую самую заветную мечту, после взлома Мета-игры и её читерского прохождения. Теперь я буду во всём ей угождать просто из принципа (и из чувства благодарности, конечно), даже если того не будут требовать условия челленджа.
Сисирина сладко потягивается и пытается выбраться из моих объятий. Я не пускаю.
– Ну хватит, – сонно бормочет она. – Опоздаем на работу. А у тебя, между прочим, сегодня первый день…
Она вылезает из кровати, набрасывает короткий шёлковый халатик, расшитый a-la японское кимоно, и идёт на кухню. Мне очень хочется принять душ вместе с ней, но в её неполноценной ванне и одному-то тесно, так что с желаниями приходится, скрепя сердце, повременить. Я быстро ополаскиваюсь. Один. Сисирина в это время готовит завтрак – омлет с беконом, зеленью и помидорами. Вроде бы ничего особенного, но мне даже такого никто сроду не готовил, а если и готовил, я этого не помню.
Завтракая, Сисирина смотрит на ноутбуке армянский мультик «В синем море, в белой пене», где русалка с рыбьим хвостом и губастой рыбообразной головой поёт: «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём!»
– Как он может быть их королём, – говорю я, – если король уже есть – папаша русалки, просидевший тысячу лет в бутылке? И что это за дочь, которая на протяжении всего тысячелетия не делала никаких попыток отыскать и освободить отца? Похоже, русалочке понравилось быть царицей и папашку своего она всерьёз не воспринимает…
– Любишь ты иногда подушнить, Сэм, – морщится моя кормилица. – Это всего лишь мультик, расслабься.
Пока я мою посуду, Сисирина принимает душ. Тот факт, что я не ополоснул за собой ванну, её почему-то совершенно не бесит, видимо в детдоме ополоснутых ванн не было и она к ним не привыкла, а я не ополоснул, потому что тоже не привык этого делать – я же одиночка и с девушками никогда не жил. А если и жил, то ничего об этом не помню.
Сисирина всё делает на ходу, легко и непринуждённо – завтракает, смотрит мультик, моется, одевается, красится. Я влезаю во вчерашнюю несвежую майку и решаю после работы заскочить в торговый центр и купить что-нибудь на смену.
– Завтрак был что надо! – серьёзно говорю я, когда Сисирина выходит в прихожую в полной боевой готовности. Эту похвалу она несомненно заслужила. – Ты не только сама вкусняшечка, у тебя и стряпня – объеденье. Знаешь, одиноких парней опасно так прикармливать, ещё приручишь ненароком, а они возьмут и втюрятся…
– Больно ты мне нужен, – бормочет Сисирина, влезая в босоножки. Её зардевшиеся щёчки говорят о том, что благодарность принята и комплимент пришёлся по сердцу.
Я отключаю байк от розетки и замечаю, что опоры багажника и заднее крыло несколько погнуты. Вчерашняя езда с жопастой пассажиркой не прошла даром. И как я не обратил на это внимания вечером?
– Поедем на маршрутке, – предлагает невольная виновница дефекта. Выбора у меня опять нет, остаётся лишь сожалеть о том, что сегодня я никак не повлияю на уменьшение своего углеродного следа.
На Сисирине вчерашние джинсы, а вместо блузки бежевая футболка со стильной надписью «COUGAR» и отпечатком кошачьей лапки. Мы выходим и минут десять ждём лифт, который вначале едет с первого этажа на двадцать пятый, а оттуда со всеми остановками к нам. Двери открываются и мы видим внутри несколько человек. У одного на поводке здоровенная псина. Ну конечно, когда же ещё выгуливать собак, как не во время массового исхода людей на работу. Другого-то времени нету!
Собака бешено таращит на нас глаза и собирается разразиться лаем. Её хозяин встряхивает псину за ошейник и грозно рявкает: «Фу, кому сказал! Сидеть!»
Лифт делает ещё несколько остановок и в итоге набивается под завязку. По закону Сэма, толпа прижимает меня к злобной собачатине. Глядя в её бешеные глазищи, я снова вспоминаю о догхантерах. Если эта тварь выйдет из подъезда и сожрёт отраву, я горевать не стану. Ненавижу собак! Ну неужели во всём районе нет ни одного дома без собак?..
– Мне понятно, зачем люди держали псин в каменном веке, – обращаюсь я на улице к Сисирине, когда народ из лифта расходится в разные стороны и нас никто не слышит. – Те стерегли стойбища, предупреждали о внезапных нападениях саблезубых тигров, помогали охотникам выслеживать добычу – антилоп и мамонтов… Но за каким чёртом держать собак сейчас, да ещё в квартирах? Ведь это абсолютно бесполезные существа, отвратительные во всех смыслах. Часто ли в наши квартиры рвутся саблезубые тигры? Часто ли мы охотимся на антилоп и мамонтов? Мало того, что собаки совершенно бесполезны в городской среде, эти твари вдобавок превратили человека в своего слугу – говно за ними убирай, шерсть за ними вычищай, к ветеринару их води, погрызанную ими мебель меняй… Знаю, знаю, я душнила, – говорю я в ответ на красноречивый взгляд Сисирины, брошенный в мою сторону.
Битком набитый лифт – это ничто, по сравнению с маршруткой. Когда мы в неё втискиваемся, я замечаю единственное свободное местечко и ловко пропихиваю на него Сисирину, которая воспринимает мою галантность как должное. Мне самому сидячего места не достаётся, как и целой толпе таджиков и дагестанцев, набившихся в маршрутку вслед за нами. Все едут в промзону – вкалывать на стройках. Гастарбайтеры во весь голос балакают друг с другом на своих наречиях, создавая в маршрутке несмолкающий гвалт. Нам с Сисириной как-то неловко вставлять в этот саунд русскую речь, поэтому мы едем молча. Я изо всех сил стараюсь не думать об углеродном следе.
Возле НПО «Сигнал» выходим только мы двое. Перед проходной Сисирина придирчиво осматривает мой внешний вид, снимает с плеча невидимую пылинку.
