– Ой, ребята, а может у кого-нибудь есть тубус? – Ольга Николаевна перевела взгляд на своих воспитанников.
Ребята отрицательно замотали головами. Она поджала губы и собиралась выйти из класса, но вдруг подняла пальчик и застыла в дверях, будто что-то вспомнив.
– А ты знаешь, Леночка, возьми лист и сверху на рулон надень, а то снег налетит, краски поплывут.
– Я сейчас все сделаю, – Лена отчего-то сжалась.
Ольга Николаевна спешно подошла к шкафу, распахнула дверцы верхнего отделения и вытащила два белых листа писчей бумаги.
– Вот, давай я тебе… – она вдруг осеклась. – А это что? – Обратила она внимание на яркий уголок, торчащий из скрученного рулона, который девочка держала в руках.
– Моя работа, – выдавила из себя Лена.
– Я у тебя такую не помню! – Немолодая женщина поправила квадратные очки на блеклом, без каких-либо отличительных черт, лице.
Лена молчала. Ребята, закончив уборку, с любопытством наблюдали напряженную сцену.
– Ну-ка дай посмотрю, – Ольга Николаевна подняла бесцветные брови.
– Я свернула уже все, – Леночка вцепилась в цилиндр из бумаги.
– Ничего страшного, обратно закрутишь, – Ольга Николаевна уже освобождала тяжелый рулон от резинки, раскатав его на деревянной парте.
Ребята окружили стол. Перед ними первой развернулась иллюстрация по мотивам книги «Алиса в стране чудес», выполненная гуашью. Объёмная, хорошо прописанная девочка с живыми линиями, сделанными тушью, летела в кроличью нору. Гоша увидел, как Лена покраснела. Точнее, она стала сливового цвета. Он даже испугался, уж больно неестественно ее румянец выглядел на светлой коже. «Наверное, оно бы тоже сейчас хотела куда-нибудь лететь», – не к месту подумал мальчик.
– С… случайно, – выдавила она из себя.
– Лена, как тебе не стыдно. Это же не твоя работа! – Сняла квадратные с толстыми стеклами очки учительница, от чего ее глаза показались Гоше очень большими, даже неестественно огромными.
– Я, наверное, перепутала, – губы Лены задрожали.
– Как ты могла перепутать? Это работа девочки из старшей группы и лежит в отдельной папке на конкурс. У меня все по папкам!
– Неправда, – Гошкин голос зазвучал металлом в напряженной тишине класса. – У вас бардак в шкафу, это всем известно.
– Сироткин! Георгий! Как ты разговариваешь! – ахнула Ольга Николаевна. – Отец – серьезный человек, а он… защищает воришку. Вот я все расскажу директору.
– Лена, пошли, – Гоша схватил трясущуюся в ознобе девочку за розовый рукав. – Она же объяснила, что случайно, – зыркнул на учительницу мальчик.
– Ну конечно, случайно, – изрекла ничем не примечательная крупная девочка в джинсовом комбинезоне поверх теплой кофты. – Сама не умеет рисовать, вот и берет чужое.
– А он с ней заодно, – обратилась учительница к Гоше. – Как вам не стыдно? – повторила она уже их спинам.
Гоша выволок подругу за локоть в коридор, заматывая на ней другой рукой шарф, пытаясь удержать два объёмных зимних пуховика.
– Пусти, – отбрыкивалась Лена, – пусти меня!
– Не обращай на них внимания. Ты же случайно взяла, да?
– Пусти! – пыталась вытащить она из его пальцев свой рукав. – Что ты привязался? Отдай мою куртку.
– Я просто хочу сказать, что я… на твоей стороне.
– Да пусти ты меня! – Заверещала она на весь коридор. – Я специально взяла. Понятно тебе?
– Зачем? – опешил Гоша.
– Затем, что я никогда так не смогу. Вот и взяла, – резко дернула вверх она молнию пуховика. – Своровала. Ненавижу их. И тебя ненавижу. Все такие талантливые. Такие хорошие. А я – воришка.
– Ты не воришка. Ты специально это говоришь, назло, да? – Догадался обескураженный мальчик, взирая на подругу.
– Нет! Я своровала картину и потом бы своровала еще одну.
– Но ведь это чужие работы…
– Осуждаешь меня теперь? Я тебе больше не нравлюсь?
– Нравишься… – с сомнением произнес мальчик. А потом более твердо добавил: – Конечно, нравишься.
– А ты мне не нравишься и никогда не нравился, Сироткин! – И она побежала по коридору, выбрасывая из рюкзака на ходу рисовальные принадлежности.
Эти воспоминания невольно родились в Гошкиной голове и холодными хлопьями опустились на дно его желудка.
– Что за внутренняя мизандрия в мужском исполнении, – возмутился семиклассник Макс, когда Гошка поделился с ним опасениями, что, наверное, сам, как всякий мужчина, виноват в этой девчачьей истерике: сказал что-то не так, сделал что-то не то. – Ты просто перенимаешь стереотипы общества. Если мужчина, то значит, что-то не предусмотрел. На самом же деле твоя Лена всего лишь незрелая личность.
Гошу удивили такие взрослые рассуждения друга и слова, половину из которых он даже не понял, но он быстро нашел этому логичное объяснение. Учился Макс откровенно плохо, но не из-за того, что был несмышлёным или глупым, а попросту не считал нужным выполнять домашние задания, часто пропускал занятия, хамил и пререкался с учителями. Он словно забывал, что перед ним люди, взрослее его в два, а то и в три раза, с опытом гораздо более объёмным, чем у подростка. Но сочинения и изложения он писал лучше всех в классе, а от того классная руководительница, которая по совместительству была учителем русского языка и литературы, по-матерински хлопотала за любимчика перед всеми учителями. Часто безуспешно. Поговаривали даже, что таким образом она пытается обеспечить свой кабинет ремонтом, современной техникой и кулером с водой. Но эти домыслы довольно скоро разбились о заявление самого Макса, что «по себе людей не судят». Его он сделал в учительской, где накануне 8 Марта педагоги за тортиком с коньяком собирали сплетни, которые парень случайно услышал, зайдя в кабинет. А позже его единственная пятерка по литературе превратилась в самую обычную тройку. И Гошке отчего-то казалось, что он испытал облегчение, хоть и не сознавался в этом.
Глава 7.
Гоша с Юлей выпили кофе на Арбате, немного поглазели по сторонам, и парень заметил, что одноклассница снова погрустнела.
– Хорошо гулять, – вздохнула она. – Просто ходить и ни о чем не думать.
– Ты опять про Макса? – закатил он глаза.
Юлька кивнула:
– Он – моя цель. Я не могу это объяснить. Да и вряд ли ты поймешь.
Но Гоша понимал. У него, наверное, тоже была цель. Если этим словом можно было назвать ту, которая появилась у парня спустя несколько лет после Лены.
– А поехали ко мне в гости? – неожиданно для самого себя предложил Гоша. – Мама на дежурстве, папа на очередной конференции, а брата до ночи дома не бывает.
– А это удобно? – замялась девушка. Но Гоша сразу понял, что ей очень хочется, чтобы он ответил утвердительно.
– Удобно. Поехали, – решительно взял он ее под локоть.
– Хорошо. Только…
– Что?
– Мне позвонить нужно. Предупредить, что я задержусь, – она отчего-то смутилась.
Иногда белокурая девушка вызывала в нем недоумение. С одной стороны, она была высокомерная и в некоторых ситуациях даже заносчивая, но в тоже время добрая и, оказывается, даже заботливая – это качество парень давно перестал подмечать в окружающих его подростках, что было необычно и еще почему-то особенно приятно. Ему вообще нравилось, когда в людях вдруг проявлялись какие-нибудь человеческие качества. Не поддельная, а искренняя эмпатия, не просто поддакивание, а осознанное сопереживание и забота.
– Маме? Позвонить, – улыбнулся он своим догадкам.
Она грустно посмотрела на него и подтвердила:
– Да, – и следом произнесла уже более уверенно, – маме.
У Гоши никогда не было проблем с родителями. Точнее сказать: это у них никогда не было проблем с Гошей. Он рос спокойным, уравновешенным, думающим мальчиком. С ним легко можно было договориться обо всем на свете и иногда родителям так и хотелось оставить под его присмотром старшего брата. Антон был на пятнадцать лет взрослее, хоть окружающим иногда и казалось наоборот. Тем более были братья внешне удивительно похожи друг на друга. Одинаково рослые, темноглазые, с шоколадным ежиком волос и родинкой над правой бровью. Словно произошла путаница, и в последний момент сформировавшихся близнецов разделили. На свет явился Антон, а Георгий подзадержался и родился уже взрослым.
Гошка довольно рано стряхнул ползунки, выпутался из совершенно не мальчиковых колготок и встал на защиту всех обездоленных и несправедливо обиженных. Этакий рыцарь. Старший брат в детстве и подростковом возрасте каждый день устраивал дома забастовки и революции, младший же исправно нес свою дипломатическую миссию. Родители даже вздыхали, что если бы Гоша не выбрал их, то они, скорее всего, рано или поздно развелись.
Еще до Гошкиного рождения родители с Антоном жили в двухкомнатной квартире в районе Арбата и так бы и жили, наверное, если бы сын в девять лет не затребовал у них отдельную комнату. Он никак не хотел ютиться с отцом на соседних кроватях.
Мама работала в больнице, часто оставаясь там в ночную смену, и на семейном совете договорились, что переезд решит сразу несколько проблем. Во-первых, у Антона будет своя собственная отдельная спальня, а не совмещенная с гостиной. А во-вторых, если мамин отсыпной попадет на субботу или воскресенье, то папа легко сможет проводить время в пустой комнате, вместо того чтобы мешать сыну, ютиться на кухне или вовсе сбегать куда-нибудь из дома. И возможно у Антона даже появится младший брат.
И зимой 2000 года они продали двушку на Арбате и переехали в трехкомнатную квартиру, которая находилась недалеко от Чистых прудов. В новую школу Антона решили не переводить. Тем более парень учился неохотно и еще в первом классе заявил родителям, что после 9 класса ноги его на пороге этого чумного заведения не будет. Он так и выразился: «чумного». И дело было вовсе не в успеваемости. Антон отсутствием ума не страдал, но зато усидчивости ему не помешало бы занять. Хоть капельку.
Бывшие хозяева квартиры, в которую переехала семья Гоши, покидали жилище спешно. Вещи собирали небрежно, объясняя это тем, что хотят успеть до Нового года перебраться в новое жилье. Гошка тогда еще не родился, а Антон ничего толком не помнил, потому что постоянно витал в облаках. Зато очень хорошо мама запомнила тот странный переезд, который изначально показалось ей вполне обычным. И они с девятилетним Антоном даже помогли привлекательной женщине с модным мелированием перемотать клейкой лентой несколько пухлых коробок. Попали на процедуру переезда они случайно. У мамы был выходной, и она решила за отсутствием иного досуга показать Антону, в каком дворе находится их будущее жилье. Очутившись у подъезда, они вдвоем застали переезд.
Мебель жильцы выносили и ставили прямо около подъезда. Сюда же, на каток, в который превратилась площадка перед открытой железной дверью, вытаскивали и складывали в ожидании машины и тюки с одеждой. Мама обратила внимание и на несколько кожаных потертых чемоданов. Их набивали на скорую руку, потому что были они в буграх и из одного из них торчал подол какого-то блестящего платья или отреза ткани. Мама Гоши, которая к вещам относилась бережно, с негодованием вот уже больше 20 лет помнила угол блестящей вещицы, который небрежно торчал из чемодана и лежал прямо на грязном льду. А еще она очень хорошо запомнила женщину. Такие дамочки были одними из самых скандальных у них в больнице. Они постоянно обо всем расспрашивали, по любому поводу спорили и нарушали дисциплину. На женщине была надета дубленка и в цвет нее зимняя модная шляпа с небольшими полями. На непременно холеных руках кофейного цвета пушистые рукавицы и на шее шарф. Еще на ней были расклешенные джинсы, с «дверками». Так мама называла разрезы, которые шли почти до самого колена. Из разрезов торчали модные, облегающие щиколотку сапожки с острым носом. Она успела это заметить, когда женщина опустилась на корточки и полы дубленки распахнулись.
Антон же, в отличие от мамы, женщину не запомнил, но зато обратил внимание на двух девушек, которые вышли из подъезда. Обе в смешных шапках с кисточками на завязках. Одна выглядела вполне привлекательно, а у другой он приметил русую косу, которая торчала из-под шапки и была перекинута на плечо поверх рыжей дубленки.
Следом за ними вышел вихрастый мужчина. Маленькому Антону он показался очень внушительным, но мама запомнила, что здоровяк отчего-то сутулился и как-то горбился. Улыбка у него была хорошая, широкая. Женщина помнила эту улыбку все эти годы после переезда. От того ей особенно нравился Макс, друг Гоши. Ведь несмотря на все его показное и какое-то неудобное поведение, улыбался он так же. Глазами. И в этот момент в глубине этих глаз светилось и грело солнышко. Гошка всех подробностей переезда знать не мог и не очень-то верил старшему брату, который рассказал, что мама еще потом долго негодовала по поводу платьев, втоптанных в снег.
– Еле утащил ее оттуда, – фантазировал Антон. – Они вообще на цыган были похожи. Особенно со всеми этими чемоданами.
В школу он пошел в ту же, куда ходил его старший брат. В образовательном заведении у папы тоже оказалась знакомая директор, которая и помогла сообразительному мальчику попасть в гимназию. С Максом, который жил в районе Арбата и в школу пошел по месту жительства, они попали в один класс. И с первого учебного дня между совершенно разными на первый взгляд мальчиками сразу возникла крепкая дружба. «Стрельцов за Сироткина горло любому перегрызет», – шептались в кулуарах ученики гимназии.
Глава 8.
Друзья на метро добрались до нужной станции, прогулялись по Чистым прудам, миновали памятник Ломоносову и незаметно очутились у подъезда Гошкиного дома. После обеда на улице поднялся ветер, и парень заметил, что Юля совсем замерзла, хоть и была тепло одета. Она вообще всегда тепло одевалась. А еще Юлька исправно носила шапку, застегивалась по самое горло и не ходила, как выражалась его мама, голышом, чем часто грешили все школьники. Вот и сейчас девушка оделась по погоде: теплый длинный пуховик, высокие сапоги со шнуровкой, шарф, шапка и перчатки. И, несмотря на то, что она любила короткие юбки и шорты, на ногах всегда красовались хоть и модные, но непременно плотные колготки.
Она была такая вся «нормальная», и Гоша не понимал, почему друг так старательно игнорирует ее знаки внимания. Ведь, оказывай она их самому Георгию, уж он бы точно не стал так глупо и напыщенно себя вести. Юля без преувеличения была очень привлекательная девушка. И легко могла оказаться «той самой», если бы кто-то из парней предоставил ей такую возможность. Но Макс и слышать об этом не хотел, а сам Георгий задумался на эту тему совсем недавно. Несколько часов назад.
Гоша подумал, что все дело в ее навязчивом желании понравиться однокласснику. Наверное, мало какому парню может прийти по душе, когда за ним так откровенно бегают, и он, наоборот, будет стараться отдалиться от преследователя. Пусть даже и от такого симпатичного преследователя. Макс к девушке относился с показной небрежностью, как он сам говорил: «Меня умиляет, что она постоянно шушукается с кем-то по телефону».
– Мать Юльки, наверное, беременная, – строил догадки Макс.
– Почему беременная? – Гошке иногда сложно было понять логику друга.
– Материнский капитал, все такое… – поджал губы парень. – Куда не посмотри, у всех мамки беременные. Бум какой-то.
– Не знаю… у меня не беременная. Наверное, – неуверенно прибавлял Георгий.
– И у меня не беременная, – как-то разочарованно вздыхал товарищ. – Фигуру не хочет портить.
Гошка непонимающе хмыкал. Ему не нравились скроенные под копирку женщины, которые вместо плотного ужина гипнотизировали лист салата, а потом демонстрировали всему миру костлявую попу или впалый живот. Такие женщины были, по его разумению, больше похожи на высушенную на солнце рыбу. Подобные неаппетитные трупики висели на веревке на чердаке у его деда в дачном домике. Тем более он не понимал, как ребенок может испортить фигуру. А если так и происходило, то почему весь мир не наводнили еще женоподобные слоны и бегемоты, в кого обязательно должны превращаться молодые мамы после родов. Во всяком случае, все знакомые женщины на представителей животного мира были не похожи, хоть и имели по несколько детей. А Гошина мама была очень молодая и очень привлекательная женщина. «Выколи глаз», – так называл про себя Гоша маму товарища, потому что одевалась она во все розовое, яркое, блестящее.
– Глупости это все, – посмотрел он на друга. – Просто она, наверное, не хочет пока детей.
– Наверное, – насупился Макс. – Она еще от меня не отошла.
– И что ты сделал после рождения такого ужасного? Закурил трубку и налил себе отцовское виски сразу после выписки? – не удержался Гошка, чтобы не воспользоваться редкой возможностью поддеть одноклассника.
Макс прыснул:
– Ага, а потом стал играть бильярдными шарами вместо кубиков.
И они дружно заржали, сверкая крепкими подростковыми зубами и утирая выступившие от смеха слезы.
Гоша не очень верил в версию друга про беременность Юлиной мамы, но лезть к подруге в душу не хотел. Неравнодушие же Макса к маленьким детям он заметил давно. Парень с каким-то особенным умилением относился к малышам. Он никогда не шипел на младшеклассников, которые бросались под ноги во время перемены и лезли без очереди в столовой.
Они поднялись на нужный этаж на лифте, и Гоша отворил перед гостьей дверь, пропуская ее вперед.
– Проходи, раздевайся. Вот можешь надеть мамины тапочки, – указал он на пару, стоящую в углу.
Юля повесила пуховик, сняла и аккуратно поставила сапоги на коврик около порога, а шапку с шарфом недолго думая засунула в капюшон. Гоше показалось это забавным и ему до боли в скулах захотелось как-то защитить девушку, успокоить. Его тело всегда выдавало реакции раньше, чем в мозгу появлялись хоть сколько-нибудь осознанные мысли.
– Пойдем в мою комнату, покажу тебе кое-что, – и, спохватившись, он добавил, махнув в сторону. – Ванная комната там, если тебе нужно помыть руки и все такое.
– Помыть руки, – улыбнулась Юля и, пройдя по коридору, щелкнула выключателем.
Гоша колдовал на кухне, когда одноклассница спустя какое-то время возникла за спиной:
– Тебе помочь?
– Я уже закончил. Скидывай на поднос, а я унесу, – он кивнул на круглый отполированный поднос с витиеватыми почернёнными бортиками.
– Откуда такой? – Юля переставила со стола сахарницу, коробку с чаем, вазочку с вареньем и тарелку с горячими бутербродами, которые парень уже успел подогреть в микроволновке.
– От старых хозяев осталось. Мы переехали сюда в 2000-х. А в то время не принято было что-то выкидывать, так и лежит… барахло. Пойдем, кружки захвати только, – он, высунув от усердия кончик языка, поднял поднос. – Чайник я сам принесу.
Юля, прихватив со стола две кружки, последовала за ним, напряженно наблюдая за подносом, по которому каталась керамическая сахарница и была близка к тому, чтобы упасть на идеально чистый пол. Но Гошка, благополучно преодолев несколько метров по коридору, перешагнул порог и бахнул поднос на очень старый и очень облезлый комод, который стоял у стены в его комнате. Над ним висело огромное овальное зеркало в оправе. Юлька замерла, не в силах отвести взгляд от своего отражения. В нем ее и без того хорошенькое личико выглядело сказочно прекрасным, а белокурые волосы, словно жидкая платина, струились по плечам.
– Ого, – прошептала она, всматриваясь в отражение. – Это тоже от старых хозяев?
– И зеркало, и комод тоже. Папа рассказывал, что мама хотела выкинуть, пока не посмотрелась в него. Теперь, когда у нее плохое настроение, а это бывает после каждых суток на работе, она часто перед ним крутится.
– Волшебство какое-то…
– Просто удачно падает свет, – хмыкнул парень. – Кстати, если человек не очень. Ну ты понимаешь… то зеркало это никак не исправляет почему-то. А значит, никакой магии здесь нет. Ведь она не может работать только в одну сторону.
– Вот бы мне такое, – протянула девушка.
