– Мне тоже нравится.
∞ ∞ ∞
У Саймона с Троем какая-то непонятная игра под названием «Что ты пьёшь?».
Ральф не вникает, в чём весь сыр-бор, потому что несколько лет назад они всей группой прилежно гуляли по барам и трезвели только к выступлениям. Он так же не понимает, что за отношения у этих двоих, где Саймона очень веселит, как Гордон через раз инспектирует его напитки на наличие лишних градусов, а Саймон никогда не попадается. Выглядит это все как постыдная ломаная комедия с разной степенью накала страстей и острот, но в целом нездорово, никому не нравится, но никто не переключает.
У Троя бывают плохие дни, когда он забывает, что сет длиною в час – это марафон, а не стометровка. Когда он бесстрашно лезет обниматься в толпу, штурмует барабанную установку, разбивает коленки об сцену, задирает Майка и никогда, никогда не останавливается. Для таких дней у него в сет-листе чёрным по белому вписано твёрдой рукой Ральфа: «Попей воды и выдохни». Но он никогда не читает, потому что помнит сет-лист наизусть, а потом отлёживается в своём законном углу в гримёрке дольше прежнего, приводит ряд искромётных доводов, почему он остаётся жить здесь, но вставать категорически отказывается.
Саймон садится рядом на корточки тормошит его по рёбрам, заставляя взвизгнуть, что-то говорит тихонько, до тех пор, пока тот не сдаётся.
Ральф не понимает, что за отношения у этих двоих, но в плохой день Саймон единственный, кто способен выгрести Гордона из угла. Потом они медленно бредут в обнимку до самого выхода, а если Трой засыпает по пути на заднем сиденье, Саймон тихо, но убедительно просит ехать медленно и кругами. В эти моменты все ненавидят Саймона, но никто не спорит.
В последние дни в перепалках Трой сдаётся быстрее обычного и расстраивается больше прежнего. Ральф грустно смотрит на склонённую голову, поникшие плечи и не может понять, почему этот мудак с барабанными палочками с таким упоением подначивает друга, которого только что тащил на себе в охапку.
На самом деле Саймон и в половину не так много пьёт, как раньше, особенно в компании. Но Трой почему-то твёрдо убеждён, что он следующий на очереди в рехаб.
Иронично, что лицом в барной стойке при отеле Ральф находит отнюдь не Саймона. В кружке остывают остатки убойного коктейля с «народным средством», а под ухом на все лады жужжит и мигает телефон. В тот день он такой расстроенный и разбитый, что Ральф никому не говорит, тормошит его за плечи, вытряхивая из пьяной дрёмы, провожает до номера и ничего не спрашивает. Зато спрашивает сам Трой.
– Тебе же нравится выступать, правда? – Он подпирает стену плечом, пока Ральф возится с карточкой от двери.
– Нравится конечно, – легко отзывается он.
– Хорошо. А то я со всем этим балаганом в одного не справлюсь.
– Ты и не один, – ворчит Ральф, распахивая перед ним дверь.
Трой, как всегда, лезет обниматься под градусом, отчаянно, безудержно и бесконечно долго; заверяет, что безумно, безумно счастлив это слышать, но счастливым совсем не выглядит. Трой в последнее время похож на барахлящее ламповое радио, которое и поёт немножко, и светит, но то и дело промигивает и затухает. Ральф боится, что если сожмёт объятья крепче, то что-нибудь поломает.
∞ ∞ ∞
– У нас с парнями традиция: после шоу идём в паб и пробуем там местное, – мечтательно вспоминает Сидни. – У вас свои традиции есть?
– Не знаю, я просто лежу в углу гримёрки после шоу.
– Конечно, лежишь, – посмеивается он.
– Потом меня выносят как с поля боя.
– Конечно, выносят. Вы милейшая банда. Братья по оружию.
– Братья мечты, – смеётся Трой. – И по оружию.
– Как у Джеффа Бакли?
– Как у Placebo.
– Конечно, как у Placebo, – понимающе кивает Сидни. – Мог бы и сам догадаться.
Он задумчиво вздыхает в монитор, потирая щёку; Трой ловит момент для ответного вопроса:
– Что вы теперь с парнями будете делать, если не «пробовать местное»?
– Ох, кот, если бы я знал. Очевидно, что-нибудь будем. Плохая примета – нарушать традиции.
∞ ∞ ∞
Ральф ничего никому не рассказывает, но осторожно делится соображениями с Майком. У Майка, разумеется, на всё есть своё мнение.
– Помнишь, когда мы ещё с Солнышком первый фест играли? Когда нас поставили на второй день, а на первом дне Гордон сорвал голос в толпе, потому что знал все песни и запивал всё коктейлями, а потом припёрся к выступлению еле трезвый в футболке наизнанку и получил от тебя нагоняй.
– Помню, – кивает Ральф.
– Он тогда всё равно лучше всех был, – угорает Майк. – Это все тот же Гордон. Просто фест побольше. Если он сказал, что сделает, значит сделает.
– Он много чего говорит, – замечает Ральф.
– Так он и делает дохера. Когда он тебя подводил?
Ральф понимает в принципе, что им всем охота на большой клёвый фест, потому что они пропустили целое лето с фестивалями по его, ральфовой, между прочим, вине, но не совсем понимает, почему никто не разделяет его опасений.
– Помнишь те ебанутые счастливые джинсы, «буду носить их до конца тура»? – припоминает Саймон. – Когда он так запрыгался, что они с него свалились, он запутался и упал?
– В первый раз слышу.
– А, тебя тогда не было. Мы так ржали, что не могли играть.
– Так и что?
– Ничего. Это же Гордон. Даже если он облажается, всё равно будет весело, и мы все поржём.
– Как когда он со сцены летал, пока меня не было?
– Ну это другое. Он тогда неделями протрезветь не мог, насколько я помню. – Саймон озадаченно морщит лоб. – Хотя я тоже помню не очень. Но тур мы всё равно до конца доиграли.
Ральфу кажется, что он не совсем в полной мере доносит мысль до коллег. Парадокс в том, что в результате изнурительных внутренних боёв организм их неуёмного солиста наконец сдаётся: по ночам Трой спит без задних ног, и где-то там от отбоя до звонка будильника потихоньку восстанавливаются опустевшие в ноль резервы, потому что поспать – это его панацея и всё делает лучше. Но лучше – всё равно недостаточно.
Том выслушивает его, увлечённо разглядывая разноцветные шнурки на ботинках, пожимает плечами, укутанными в пончо.
– Не знаю. Помнишь, когда мы записывали альбом, ты так укурился, что часами не мог закончить собственные партии?
– И что? – хмурится Ральф, краснея до ушей.
– Он тогда тебе ни слова не сказал.
– Да он и не заметил.
– Все заметили. Знаешь, как он бесился. Наорал на меня, когда я предложил подменить, потому что «это Ральф придумал, он сам сделает, дайте ему время».
– Это был не очень хороший день, – невнятно оправдывается он.
– Это было много не очень хороших дней, – бесстрастно замечает Том. – Но ты справился, и альбом мы записали.
∞ ∞ ∞
Ральфу кажется, что единственный здравомыслящий человек в их группе – это, собственно, сам Трой, и если бы речь шла о ком-то из коллег, он бы всецело его поддержал. Но поскольку речь как раз о его персоне, Ральф не может представить, как подойти к Трою Гордону и сказать прямо в лоб: «Извини, дружище, ты не вывозишь». Однако, будучи ответственным и упёртым, он всё-таки подходит, когда удаётся урвать момент в сумбурной гонке, потому что, чем ближе они к дому, тем больше их хотят везде. Но Троя, конечно же, хотят немножко больше.
– Мне скоро придётся назначать деловую встречу, чтобы поговорить с тобой. – Ральф опускается за столик с двумя полупустыми кружками, термосом и надкусанным маффином на блюдце. – Привет.
Трой отрывает взгляд от смартфона с яркими кубиками, кивает и утыкается обратно в экран, продолжая собирать пальцем разноцветные звонкие комбо.
– Это не очень весёлый тур, да? – начинает Ральф.
– В каком смысле?
– Помнишь, как мы скупили сырные шарики за полцены в пекарне перед закрытием и играли ими в гольф с крыши отеля?
– Ну кто так делает? – отзывается он рассеянно, не отрываясь от игры.
– Ты и я, получается.
Он бегает стеклянным взглядом по экрану, палец застывает в воздухе.
– Кто победил?
– Я совершенно не помню.
– Немудрено, – вздыхает он и соглашается. – Это очень трезвый тур.
Беда в том, что это действительно очень трезвый тур, где Трой только и делает, что работает, устаёт, грустит и болеет.
– Тебе не очень весело, да? – полагает Ральф.
– Весело.
– Когда?
– На сцене.
– А кроме?
– Сейчас. Мы разговариваем. Мне нравится. – Он снова вздыхает, очевидно, проиграв битву с кубиками, сверяется с зарядом, гасит экран. – Потом ты начнёшь рассказывать, как нам надо отказаться от феста, и будет уже не очень.
– Это слот перед хэлдайнерами и прямая трансляция. Нас увидит много народу. Выходить на такую площадку, когда мы не в лучшей форме – не самая хорошая идея.
– Когда я не в лучшей форме, – поправляет коллега и передразнивает. – «Возьми себя в руки, Трой, это не профессионально».
Он шутит вроде как, но Ральф по тону слышит, что вот этот колышек вошёл по самое сердце, потому что работает Трой сломя голову, и если он халтурщик, то кто тогда все остальные.
– Я говорю, что при таком раскладе, как сейчас, мы в лучшем случае будем звучать средне.
– Я что угодно, кроме среднего. Могу звучать очень-очень плохо, если пожелаешь.
– Трой, ну серьёзно.
– Серьёзно? Как быстро мы дошли до серьёзного, а так хорошо все начиналось…
– Серьёзно, ты уже дохера долго болеешь, – срывается в истину Ральф. – И при таком раскладе не хватит ни сил, ни горла вывезти масштабный фест.
– Ой ли? – живо отзывается он, и Ральф понимает, что вот он себя и закопал, вот и «вызов принят!». Он так же понимает, что спор на повышенных – последнее, что нужно голосовым связкам их упрямого солиста, и уже не помнит, всегда ли была эта глубокая хрипотца в его голосе или им реально пиздец.
Трой откидывается на спинку, скрещивая руки на груди.
– Что ты от меня конкретно хочешь, Ральф? – И это его «Ральф» хуже пощёчины. – Чтобы я позвонил Мэтту за считаные дни до феста и сказал: «Извини, чувак, мы передумали»?
– То же самое случилось с Каретами. У них вон хватило мудрости подстраховаться и свалить.
– Потому что они такие профессионалы?
Ральф закатывает глаза, едва сдерживая рык. Беда в том, что они все устали, и у него с трудом хватает нервов держать оборону.
– Кареты всё время сваливают, – фыркает Трой. – Вот такие профики, что все чисто-гладко, блядь, не дай бог попятнать репутацию одной фальшивой ноточкой. Это грёбаный рок-фест, Ральф, не хор церковных мальчиков, там половина трезвыми на сцену вообще не выходят и лажают, Ральф, все лажают, чем мы хуже или лучше?
– Но выходить на сцену вполсилы – тоже не дело.
– Вполсилы? – Трой склоняет голову набок и звучит опасно. – Когда это я выходил на сцену вполсилы?
– Я не то имел в виду, – перебивает он резко. – Кареты – топ, это тот уровень, которого от нас ждут!
– Это тот уровень, который ты от меня ждёшь! – поправляет Трой громче, чем следует.
– Я же за тебя переживаю, – обижается Ральф. – Ты больше всех загоняться будешь, если что-то пойдёт не так. Нам не нужен этот фест, тебе надо домой и к врачу.
– Нужен! – не соглашается Трой.
– Это не последний фест в жизни, что ты к нему так прицепился?
– Потому что это весело! Это мой Диснейлэнд, Ральф, ну блядь! Я хочу что-нибудь большое и весёлое!
Ральф понимает, что чего бы он ни говорил, все его веские аргументы разбиваются о железное непосредственное «хочу!», и они всё равно поедут, потому что он уже всё решил, и потому что это всё тот же Трой – инфантильный избалованный эгоист, который годы назад вломился в его группу как к себе домой. И Ральф не может спорить с ним, потому что это всё тот же Трой – бессонный худенький мальчишка с нервной царапиной от кольца на лбу, который предложил поменять название на «что-нибудь на “А”», а Ральф ведь не каменный.
– Awakers, – говорит Трой, показывая лого с бесконечностью на салфетке.
Ральф понимает, что обратно свою группу он не получит никогда.
Ему и не обидно уже, и не завидно, но сказать больше нечего. Какое-то время они просто сидят молча и остывают, как напитки в забытых кружках.
– Зачем мы спорим? Это бессмысленный спор, – беспомощно заключает Ральф в итоге. – Всё равно ты меня не слышишь.
