Кэтрин Валенте
Сияние
Catherynne M. Valente
Radiance
© 2015 by Catherynne M. Valente
© Наталия Осояну, перевод, 2020
© Василий Половцев, обложка, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020
* * *
Хиту, который поведал мне о свете, и моему отцу, который научил меня правилам съёмки
Хронология
(Некоторые даты указаны приблизительно, ввиду известных проблем с согласованием стандартного и транзитного субсветового календарей)
1858: Конрад Верныгора и Карлотта Ксантея запускают «Древо познания» с Гавайских островов (Земля)
1872: В Марракеше (Земля) на свет появляется Вайолет Эль-Хашем
1876: Основана корпорация «Мальцовое молоко Хатор»
1883: Родился Персиваль Анк
1891: Родилась Мэри Пеллам
1902: Прозерпина, американская колония на Плутоне, уничтожена. Причины неизвестны
Август 1908: Первая значимая роль Мэри Пеллам («Встретимся на Ганимеде», реж. Эстер Хименес-Штерн)
24 марта 1914: Первый эпизод «Сколько миль до Вавилона?» транслируют по всей внутренней Солнечной системе
19 октября 1914: В Титоне (Луна) появилась на свет Северин
6 января 1915: Премьера «Красного зверя Сатурна» (реж. Персиваль Анк)
15 января 1916: В местечке Гуань-Юй (Марс) родился Эразмо Сент-Джон
1917: Энио, русский шахтёрский посёлок на Марсе, уничтожен. Причина неизвестна
3 июля 1919: Премьера «Нет владыки над надеждой» (реж. Персиваль Анк)
1921: Северин впервые видит Мэри Пеллам в «Соблазнении мадам Мортимер» (реж. Таддеус Иригарей)
1922: Персиваль Анк и Мэри Пеллам женятся
1924: Выходит «Похищение Прозерпины» (реж. Персиваль Анк)
3 июля 1924: В Адонисе (Венера) появляется на свет Анхис Сент-Джон
14 января 1930: Из гавани Титона вылетает яхта «Ахелоида», на борту которой устраивают вечеринку в честь завершения съёмок «Происшествия на Миранде» (реж. Таддеус Иригарей)
1936: Выходит «Автопортрет с Сатурном» (реж. Северин Анк)
Рождество 1937: Между Эразмо и Северин возникает романтическая связь
1938: Выходит «Королева голода с Фобоса» (реж. Северин Анк)
1939: «Камень в свивальнике» отправляется во Внешнюю систему
1940: Построен «Моллюск»
1940: Пятая венерианская перепись населения, последнее документальное свидетельство о деревне Адонис
1941: Выходит «И море в тот же миг припомнило…» (реж. Северин Анк)
1943: Выходит «Спящий павлин» (реж. Северин Анк)
Июнь 1944: Московская всемирная выставка / «Моллюск» отбывает на съёмки «Сияющей колесницы, воробьями твоими влекомой» (реж. Северин Анк)
16 ноября 1944: «Моллюск» приземляется на станции Белый Пион, для проведения главных съёмок «Сияющей колесницы»
21 ноября 1944: Съёмочная группа «Сияющей колесницы» отбывает со станции Белый Пион
1 декабря 1944: Съёмочная группа прибывает в Адонис (Венера), происходит первый контакт
2 декабря 1944: Начинаются слуховые феномены
3 декабря 1944: Северин исчезает
1946: Эразмо Сент-Джона допрашивают на студии «Оксблад»
10 октября 1947: Похороны Северин in absentia [1]
1951: Похороны Северин
1959: Начинается производство «Тёмно-синего дьявола» (реж. Персиваль Анк)
Весна 1959: Посмертная публикация книги Эразмо Сент-Джона «Голос, которого нет»
1960: Существенная переработка «Тёмно-синего дьявола», смена названия на «Человек в малахитовой маске» (реж. Персиваль Анк)
Зима 1961: Существенная переработка «Человека в малахитовой маске», смена названия на «Сон Мальцового Доктора» (реж. Персиваль Анк)
Лето 1961: Существенная переработка «Сна Мальцового Доктора», смена названия на «И коль она не умерла, как прежде там живёт» (реж. Персиваль Анк)
Декабрь 1961 – октябрь 1962: Съёмки «Тёмно-синего дьявола» «Человека в малахитовой маске» «Сон Мальцового Доктора» «И коль она не умерла, как прежде там живёт»
Места действия
Луна
Меркурий
Венера
Земля
Марс
Юпитер
Сатурн
Уран
Нептун
Плутон
Будучи не в силах вернуться по своим следам во Времени, мы приняли решение двигаться вперёд в Пространстве. Неужто никогда мы не сумеем скользнутьвверх по течению реки Времени и взглянуть на дом, где прежде жили, и людей, которых знали? Возможно, когда фонограф и кинезиграф усовершенствуют и какой-нибудь трудяга грядущего решит проблему цветной фотографии, наши потомки сумеют обмануть самих себя чем-то очень похожим, но им достанется всего лишь пустая скорлупка – бездушный фантом, и ничего кроме. «Но как тяжко о мертвой руке тосковать, слышать голос, которого нет!» [2]
Вордсворт Донисторп, изобретатель кинезиграфа
Свет создаёт фотографию. Примите свет. Восхититесь светом. Полюбите свет. Но прежде всего – познайте свет. Познайте его всеми фибрами души, и вы получите ключ к фотографии.
Джордж Истмен[3]
Говорящие картинки – это всё равно что помада на губах Венеры Милосской.
Мэри Пикфорд
Явитесь!
Явитесь. Явитесь из летней жары и роя мошкары. Явитесь из той атаки на все чувства, подвергающей усиленному обстрелу палочки и колбочки, барабанные перепонки и волосковые клетки. Явитесь из лучей великого солнечного прожектора, который скользит по белым пескам, превращая каждого – и, следовательно, никого – в звезду.
Ступите внутрь и повстречайтесь с Прологом.
Там, где вы оказались, темно. Вокруг царят доброжелательные тьма и прохлада. Что бы ни случилось, Пролог приветствует вас радушно, принимает безоговорочно, ведёт себя любезно, предоставляя всё необходимое для того, чтобы вы сумели справиться с тем, что будет дальше. Пролог терпелив. Ему частенько говорили, что в нём нет совершенно никакой необходимости, он всего лишь нарост на истории, который мудрый доктор должен срезать. Время от времени Прологу случалось обнаружить, что двери в более фешенебельные заведения для него закрыты – те заведения, где горят свечи и блистает хрусталь на устланных белым столах, подготовленных для элегантно одетых In medias res[4]– совершённого в полночь изысканного убийства или справного музыкального номера. Пролог не переживает из-за этого. Он был в моде, когда пьесы ещё начинались с жертвоприношений; если застать его в нетрезвом виде, Пролог расскажет, что любое представление, в котором действие возникает спонтанно, без пары тёлок, горящих посреди авансцены, по-прежнему кажется ему весьма безвкусной затеей. Пролог – прародитель историй и владыка публики. Он знает, что зрителей надо вовлекать в происходящее неторопливо, обучая их тому, как себя вести. Требуется всего лишь немного музыки; спокойная игра световых пятен; проблеск обнажённой кожи; хороший, крепкий монолог, чтобы ввести всех в курс событий, а иначе известие о том, кто станет королём Шотландии, будет им так же нужно, как ведьме третья титька.
В прологе вы снимаете пальто. Расслабляетесь. Оставляете туфли у порога. Призываете музу, раскладываете флеш-рояль богов, коих хотите привлечь к делу. О муза, о богиня. Пой, говори, плачь. Излей на меня песнь гневную. Сдай мне оружие и беглеца. Схвати горн и изобрази мне голос многомудрого путешественника, который не смог вернуться домой. Прибереги кресло в первом ряду для демиурга в маске, тёплое местечко для неугомонного старого Мира-в-Пустоте, или пеняй на себя.
Итак, входите. Пусть глаза ваши привыкнут. Нам ваши глаза понадобятся. Пусть зеленовато-жёлтый кругляш солнечного послеобраза растворится в черноте, которую мы заботливо обеспечили. Половицы скрипят под ногами: гладкие, пружинистые доски, зелёные, как оливка в мартини, только что из лесов Ганимеда. Под жёлтой политурой можно учуять их запах. Пепел и медь. Пусть тьма дочиста выскоблит ваши уши, выскребет из них пузырящуюся шампанскую какофонию мира, который вы только что оставили позади. Нам нужны ваши уши. И ещё нам нужны ваши руки. Мы ведь все приматы, в конце концов. Мы любим прикасаться; мы любим ощупывать предметы. Ничто не реально, пока ты не можешь до него дотронуться. Со временем зрение обретёт чёткость; тени рассеются и разделятся как занавески. Ваши беспокойные пальцы обнаружат страницы, фотографии, большие и малые предметы – большей частью малые, – расположенные на подставках из уранского солевого камня, высеченных в виде вздыбившихся, увенчанных пеной волн, которые как будто вручают вам на хранение останки некоего кораблекрушения.
Идите, идите же сюда, здесь столько ещё можно увидеть.
Но не садитесь, нет. Нам надо, чтобы вы стояли. Тут у нас проектор, прямо тут – осторожнее, сэр, – справа от вас. И ещё один – берегите юбки, мадам, – слева. Но экрана вы не увидите. Вы и есть экран. Если вы соберётесь все вместе… да, именно так, встаньте рядком, как славные маргаритки. Высокие позади, низенькие в первом ряду. Итак, если вам удобно, мы можем начинать.
Это история о том, как видеть. Это история о том, как быть увиденным. Всё прочее – лишь средство. Уши помогают; руки утешают. Значение имеют только глаголы, связанные со зрением: гляди, смотри, узри, заметь. Вглядись. Созерцай. Засвидетельствуй. Глаз – наш владыка, и глаз поклоняется свету. То, что творит свет, суть благо; то, что его отнимает, суть страх. Мы забрали у вас свет, но вернём. Судите об этом так, как сочтёте нужным.
Господь – уж простите за столь громкое заявление в самом начале нашего знакомства – это глаз.
Было бы гораздо лучше, если бы вы согласились разоблачиться. Кожа – самый сокровенный и безупречный из экранов. Но поскольку вы явились из такого множества портов и сторон света, мы не ждём, что ваши табу по части приличий безупречно совпадут с нашими… О, спасибо, мисс, вы очень любезны. И вы, сэр, мы у вас в большом долгу. У почтенной дамы сложности с костюмом; вы не могли бы ей помочь, юная леди? Спасибо. Вы проявили чудесное великодушие и отсутствие предрассудков. Вы зрители, каких мы не заслуживаем. Возможно, вы почувствовали облегчение, сбросив шелка и кожу после такой жары? Как бы там ни было, мы потрясены. Мы попытаемся в той же степени обнажиться, в той же степени оголиться, сделаться в той же степени уязвимыми для радужки и зрачка, чьи укусы всегда намного яростней зубов.
Шум и стрёкот проекторов похожи на шум ветра, что внезапно поднялсяпосреди широкой пустыни. Посмотрите вниз. Вы видите, как женщина с тёмными волосами и грустными глазами молча движется по вашим животам, вашим грудям, вашим бёдрам, вашим лодыжкам. Перевёрнутая, обесцвеченная, мерцающая. Изогнутая и рассечённая изгибами ваших тел и возрастом плёнки. Вы её видите такой же, какой видите всех в этом мире: искажённой, перекошенной, перевёрнутой, преломлённой, искривлённой, изувеченной временем.
Возможно, вы узнаёте сцену. В конце концов, когда-то это был известный фильм. Когда-то она была знаменитой. Я слышу, как вы называете её по имени, сэр, – но это наше представление, так что умоляем позволить нам раскрыть всё в нужный момент.
Заметьте: в кино на вашей груди – день. Съёмочная группа готовится к утренним съёмкам. Ведущий оператор, массивный широкоплечий малый с элегантными усами, бреется перед зеркалом, прибитым к дереву какао. Зеркало висит под ухарским углом, наполовину воткнутое в бархатистую чёрную кору. По этому дереву вы понимаете, что растёт оно на поверхности Венеры, недалеко от моря. Позднее лето. На линзе объектива поблескивают капельки дождя.
Да, мой дорогой друг, вы и его тоже знаете по имени. Вы чертовски умны.
Ведущий оператор использует опасную бритву с инкрустацией в виде резной пластинки из окаменелых водорослей. Вы её найдёте у восточной стены. Не бойтесь; острой она не была со времён своей развратной молодости. Лезвие принадлежало его дедушке, матросу с торгового корабля, который играл на фаготе – чрезвычайно непрактичный инструмент для моряка, но как же старик любил свою дудку![5]Резьба на рукояти изображает морского змея, и каждая его чешуйка, круглая как ноготок, вырезана с любовью. Ведущий оператор обнажён по пояс, и кожа его тёмная, как неотснятая киноплёнка, лицо угловатое и широкое. В зеркале он замечает женщину и резко поворачивается, чтобы подхватить её на руки. Он её целует – звучно, но вы не слышите, – и пачкает её лицо кремом для бритья. Она бесшумно смеётся и бьёт его кулаком по руке; он отстраняется, изображая мучительную боль. Милая сцена. Некая призрачная досада загорается и гаснет в глазах женщины, точно фотовспышка, и самоуничтожается, превращаясь в любовь.
Заметьте: в кино на ваших ногах – вечер. Маленький мальчик в комбинезоне мальцового ныряльщика опустив голову бродит по кругу там, где раньше располагался центр посёлка под названием Адонис. Дома и постройки выглядят так, словно их исполосовали огромными рогами: разодранные, вскрытые. Руины покрывают длинные, неряшливые полосы чего-то, похожего на белую краску. Но это не краска. Адонис, потерянный город, уничтоженный, стёртый с лица земли без причины, без предупреждения. Загадка, которая заставила женщину пересечь космос и приземлиться посреди алых морей Венеры. Мальчик не поднимает головы, пока камера за ним наблюдает. Он не понимает, что его видит съёмочная группа, грядущая публика, мы. Он не видит собственного эха; он не слышит собственной проекции. Он просто кружит, кружит, кружит, снова и снова. Испорченная плёнка пропускает кадры и дёргается; мальчик как будто движется по кругу рывками, то появляясь, то исчезая из поля зрения. Облака медленно опускаются длинными, расплывчатыми спиралями. Целлулоид превращает безжалостное апельсиновое солнце Венеры в ослепительно-белую новую звезду. За мальчиком и руинами из пенного моря под названием Кадеш выглядывают перламутровые острова: мальцовые киты – целая стая, молчаливая, недвижная и бледная.
Итак. Вглядитесь, узрите, свидетельствуйте: третий проектор включается, дрожа, он видит, но остаётся невидимым, спрятанным за занавесом. Он направляет луч света на смеющуюся пару, крем для бритья, бритву, что когда-то принадлежала дедушке, любившему играть на фаготе. Изображение поверх изображения поверх плоти. Кажется, что женщина покидает объятия возлюбленного и вступает в бальный зал, внезапно превратившись в девочку с надутыми губами и кислым выражением лица, почти утопающую в жёстком кружеве и кринолине – наряде в духе одного из тех старых готических фильмов, которые мы так любим; может, вы его назовёте, сэр? Вы так много знаете; я ни на миг не поверю, что вы не вспомнили о «Призраках Моря Облаков», чудесном и омерзительном шедевре, благодаря которому режиссёр, Персиваль Анк, получил первую награду Академии. На вашей прекрасной груди разворачивается классическая сцена в бальном зале, где злодейку в окровавленной одежде настигает давно заслуженная кара. Маленькую девочку мы видим присевшей на корточки с несчастным видом возле фонтана с рисовым вином, где она грызёт ногти и плюётся отгрызенными кусочками в кружащихся танцоров. Великолепные платья вальсирующих призраков скользят мимо её лица, точно вуали.
Прошу вас, леди и джентльмены! Ваши протесты разрушают таинственную тишину нашей маленькой вселенной. Я вижу, вы буквально из кожи вон лезете. Вы должны быть готовы к этим перерывам, переменам, пересечениям. Они необходимы. Они – выдохи мертвецов. Люди не движутся упорядоченным образом от одной сцены к другой. Случайность подмяла под себя память; надежда и ужас раскинулись сверху. Наши дни и ночи – их бесконечные оргии.
Итак, слушайте: наш фонограф, потрескивая, издаёт голоса мужчины и маленькой девочки, той самой девочки, которая в этот миг мелькает серебром и чернотой на ваших бедрах, прижимает к лицу сжатые кулачки под пиршественным столом кровожадной Кларены Ширм.
– Сколько начал может быть у истории, папа?
Мужчина посмеивается. Смешок у него милый, табачно-бархатистый, и этот смешок говорит: «О, какие вопросы задаёт моё дитя!»
– Столько, сколько влезет, ягнёночек. Но только одна концовка. Или, может быть, всё наоборот: одно начало, но целая пасхальная корзина концовок.
– Папа, не говори глупости, – выговаривает ему девочка тоном, который свидетельствует о привычке добиваться своего. – История должна где-то начинаться. И потом она должна где-то закончиться. В этом весь смысл. Так всё устроено в реальной жизни.
Мужчина снова смеётся. Вам нравится его смех. Мне нравится его смех. Мы не можем ничего с собой поделать, нас охватывает благорасположенность к человеку, который так смеётся, хотя на самом деле смех ему не принадлежит – он выучил этот смех в университете, прилежно скопировал у любимого профессора по сценарному мастерству, как вы или я могли бы скопировать то, что сосед написал на экзамене.
– Но в реальной жизни всё происходит совсем не так, Ринни. Реальная жизнь состоит из начал. Дни, недели, дети, путешествия, свадьбы, изобретения. Даже убийство представляет собой начало убийцы. Возможно, серийного убийцы. Всё есть пролог. Каждая история по сути своей заика. Она всё начинается и начинается, пока ты не выключишь камеру. В половине случаев ты даже не понимаешь, что выбор блюд к завтраку представляет собой начало истории, которая не сложится, пока тебе не исполнится шестьдесят и ты не уставишься на пирожное, сделавшее тебя вдовцом. Нет, любовь моя, в реальной жизни можно прожить весь отпущенный тебе срок, не закончив ни одной истории. А иной раз даже не начав как следует.
– Папа, ты заговариваешься. Ада говорит, ты должен прекратить так делать. Она говорит, ты как шар, заполненный горячим воздухом.
– Уверен, я много чем заполнен. Ну ладно, раз уж ты так любишь правила! Я прямо сейчас придумаю для тебя несколько, чтобы моя малютка не бродила по миру, похожему на суп из историй, приготовленный без рецепта. У рассказа может быть в точности три начала: одно для публики, одно – для творца, и одно – для бедного засранца, которому придётся всё пережить.
Сквозь треск фонографа льётся смех, словно мелодичный водопад. Девочка понижает голос до шёпота:
– Я люблю, когда ты говоришь нехорошие слова.
И в этот миг ребёнок выпрыгивает из фантасмагорической массы танцующих привидений, из кадра, из «Призраков Моря Облаков», и сливается, мерцая, с фигурой венерианского мальчика, чьё серьёзное лицо так похоже на её собственное, и он продолжает нарезать бесконечные круги на серой лужайке.
Зовут её Северин Анк. Ей десять лет. Она разговаривает со своим отцом, Перси.
Она мертва. Почти наверняка мертва. Практически окончательно мертва. На телефонные звонки, по крайней мере, точно не отвечает.
Добро пожаловать. Это начало – ваше начало. Мы его приберегли специально для вас. Приступим?
Ох уж эти скандальные звёзды!
«Все по местам!», 3 июля 1919 г.
Колонка редактора
Мои дорогие, если бы я только мог взять вас всех с собой! Просто взять на ручки, забрав из ваших гостиных и кухонь прямо в передниках и пальто, да и перенести на блистающую премьеру последней захватывающей картины Персиваля Анка «Нет владыки над надеждой»! С каким удовольствием я сыграл бы роль Деда Мороза и появился на кобальтовой ковровой дорожке с полным мешком моих читателей – нет-нет, моих друзей! – чтобы вы смогли увидеть собственными глазами, как они, сверкающие и прекрасные, выходят из длинных кремовых лимузинов и автомобилей, чистых, великолепных и сверкающих, словно только что прошли сквозь бурю из бриллиантов, а не из банальных капель лунного дождя.
Ну так вот, если уж я не Дед Мороз, то кто же? Собирайтесь вокруг! Борода весьма реальна, я вас уверяю. Вот по апельсинчику каждой девочке и по сливе каждому мальчонке! Поглядите, как я буду развешивать для вас звёзды, словно огни на ёлке, и каждая будет симпатичнее предыдущей.
«Прожектор», 12 октября 1947 г.
Мои голодные до сплетен гончие, сегодня не будет у нас радостных игр с криками «апорт!». Я пришла к вам со шляпой в руках, чтобы сообщить о главном событии дня, но не испытываю от этого никакого удовольствия. Шляпа моя черна, и я знаю, что ваши тоже.
Я лично посетила странные похороны Северин Ламартен Анк, рождённой в 1914 году и покинувшей наш нелёгкий, но яркий мир слишком рано – всего-то тридцати одного года от роду (если округлить время субсветовых перелётов, как полагается, когда речь идёт о леди). Какова бы ни была истина, на её могильной плите навсегда останется цифра тридцать один, и она, судя по всему, навеки останется тридцатиоднолетней. Её фильмография трагическим образом застыла на цифре пять: «Автопортрет с Сатурном», «Королева голода с Фобоса», «И море в тот же миг припомнило…», «Спящий павлин» и последняя работа, вызывающая сильную печаль, – «Сияющая колесница, воробьями твоими влекомая».
Море черноты всколыхнулось перед вашей скромной собирательницей шёпотов, когда пустой гроб внесли в мраморный зал новейшего строения на кладбище Цукиёми, поспешно возведённого семейного мавзолея Анков. Бедняга Перси наверняка думал, что у него в запасе еще много времени на строительство, которое, быть может, дочь завершит сама, когда он упокоится вечным сном.
Мы собрались, как будто на съёмки… и, в каком-то смысле, так оно и было. Статисты, трагические лица, отборные профессиональные плакальщики, доводящие сцену с большой массовкой до совершенства. Чернота, чернота повсюду. Мы не понимали, плакать нам или нет – какие у нас реплики, каков сценарий? В какой киношке Анков мы снимаемся – в стиле отца или в стиле дочери?
Теперь поглядите-ка туда, деточки, – Мод Локсли и её удалой спутник, Водсворт Шевченко, только что со съёмочной площадки его «безусловно захватывающего» эпика «Каменный крест». Мод как всегда восхитительна в облегающем наряде без бретелек, который мелодично шелестит в череде вспышек. Когда она поворачивается, из-под подола выглядывают, трепеща, бледно-розовые перья. Гладкий треугольник из крашеной крокодильей кожи взмывает к дерзкой розетке из аметиста и дьявольских крокодильих зубов, что красуется в нижней точке глубокого выреза на спине платья. Как она ухмыляется, бросая взгляд через округлое плечо! Эта ухмылка стоит тысячи контрактов, если вы понимаете, на что я намекаю, а я думаю, что понимаете. Угольная ручища Водсворта не покидает её талию, его аккуратный и строгий костюм от Айхендорфа демонстрирует собственный сюрприз, когда пара позирует фотографам: хвосты смокинга переходят в переплетение вороньих перьев, жёстких и блестящих, направленных к земле. Образ нашего ведущего киногероя с угольной шевелюрой довершает ониксовый значок на лацкане – лунный пион. Уверен, мы все позавидуем Мод Локсли, когда она отправится домой… только вот маленькая птичка напела вашему покорному Дедушке Морозу, что пылающий взгляд господина Шевченко то и дело перебегает с очаровательной дамы на его не менее очаровательного партнёра по фильму, Данте де Вере. Но делать нам больше нечего, кроме как прислушиваться ко всяким птичкам, не так ли?
Мы предполагаем, что она мертва, хотя никто из нас не может быть в этом уверен. Её нет ни здесь, ни там, насколько можно судить. Что же приключилось той жуткой осенью на далёких венерианских берегах? Что с нею произошло? Неужели она разделила ужасную судьбу жителей разрушенного посёлка, того самого, чью тайну намеревалась раскрыть и объяснить? Нам не дано узнать. Мы знаем лишь то, что больше её не увидим, и это, мои верные читатели, способно разбить любое сердце пополам.
Мы все собрались в прошлую субботу, притворяясь, будто знаем, что произошло, и будто испытываем уверенность в том, что можем её похоронить. Семь бывших жён Анка и прежних мачех юной Северин стояли рядом с ним, и их красивые лица отражали утончённую разновидность скорби, которую способны породить лишь те, кто с рождения тренировался жить на экране, отражая для нас наши собственные чувства в виде лунных эмоций, более мягких и убедительных, более холодных и деликатных.
И шокирую ли я кого-нибудь, если поведаю, что кивнула восьмой застывшей фигуре, которая стояла в значительном отдалении, и чёрная вуаль скрывала её лицо от любого взгляда вроде моего, способного высмотреть некое родственное сходство с пропавшей документальщицей в линии носа или копне волос? С той самой режиссёршей, чей гроб из сказки, пустой и хрустальный, с бархатной красной подушечкой (ничья голова не лежала на бархате, ничьи ноги не виднелись под саваном), украшенный воробьиными крыльями из слоновой кости и миртовыми ветвями из оникса, стоял пред нами, и над ним молились все блистательные люди, которых Северин когда-то любила.
Не сомневаюсь, она бы возненавидела этот гроб.
Но оторвите глаза от кометы Локсли – Шевченко и взгляните на истинных звёзд вечера! Персиваль Анк и его умопомрачительно милая дочь неполных пяти лет, Северин. Вот она бежит по дорожке, смеётся, и чёрные кудри пляшут, а миниатюрный турнюр красного бархатного платья от Барбо расшит осколками гранатов, которые на её детской талии не столько блестят, сколько полыхают. Однажды она станет красавицей, если отец об этом позаботится. Она оглядывается и подзывает его. Он, как всегда, застенчивый и не от мира сего, одет в безусловно восхитительный красный костюм, в тон наряду дочери. Обратите внимание на цветок венерианского мирта в оправе из слоновой кости на его лацкане – возможно, это намёк на то, где будет происходить действие следующего шедевра! Анк поправляет очки с алыми стёклами и следует за дочерью, длинные хвосты его смокинга от Айхендорфа по последней моде обшиты трепещущими воробьиными перьями, выкрашенными в эффектный оранжевый цвет. (Лично я абсолютно очарован новым птичьим направлением в мужской моде этого сезона. Намереваюсь вскорости заказать для себя двубортный попугайский костюм!) Малышка Северин, танцуя вдоль прохода, достаёт из шёлковой сумочки настоящие лепестки венерианского тамаринда и разбрасывает впереди – маленькая богиня, умело руководящая поклонением самой себе. Её звонкий смех и улыбка привлекают с десяток микрофонов и камер, и над ними безусловно будут корпеть ваш покорный слуга, а также соперники вашего покорного слуги, пытаясь разузнать, кто же загадочная мать этого ребёнка – какая старлетка, какая жена директора студии, какая светская львица, неподобающим образом поведшая себя однажды в воскресную ночь, подарили нам обескураживающего бесёнка, сопровождающего лучшего из режиссёров Города Мишуры[6]?
Присутствовал и был замечен тот, с кем у Северин случился длительный роман – кинематографист Эразмо Сент-Джон, шокирующе похудевший в сравнении с былой комплекцией профессионального боксёра. Его увядшая рука сжимала пальцы того мальчика, об интервью с которым мы все умоляли, будь оно длиной в минуту или две – того мальчика, которого привезли из Адониса вместо Северин, то существо, которое мы здесь, в Городе Мишуры, должны лицезреть взамен нашей старой подруги. На момент написания этой колонки ребёнок никаким образом не продемонстрировал способность говорить. Какое разочарование для нашего маленького сообщества, для которого разговоры – жизненная необходимость. Мы скорее перестанем дышать, чем перестанем рассказывать истории о наших жизнях – и всё же он ничего не говорит, и Сент-Джон его не принуждает.
Давным-давно я делала репортаж с премьеры «Красного зверя Сатурна», где старина Перси впервые появился с маленьким свёртком, укутанным в шёлк графитового цвета, в свивальнике от Фосколо, и странным образом вышло так, что мне удалось задокументировать бо́льшую часть жизни знаменитой документальщицы. Но, боюсь, ваша покорная слуга должна подвести преждевременный итог жизнеописания несчастной души, ибо вся эта история – слишком тяжкий груз. Ах, если бы всё случилось как-то иначе и не закончилось в дождливую субботу, в пустом стеклянном гробу…
Довольно. Хоть обычай мой таков, что в финале я всех вас приглашаю разделить со мною театральную ложу, сегодня пустующее место отведено мёртвым. Взгляните на неутомимый маленький прожектор в вечернем небе: Венера, единственная, кто знает секреты, которые мы, бедные болтливые обезьянки, так жаждем раскрыть.
Хальфрида Х.,
главный редактор
У меня имеются собственные мысли по поводу происхождения Северин Анк, дорогие мои, но я никому не расскажу. Любой Дед Мороз, который не зря таковым зовётся, приберегает кое-какие подарочки на следующий год.
Пять минут до занавеса, огни уже угасают, и я должен разыскать своё кресло. Остаюсь вашим покорным слугой.
Элджернон Б.,
главный редактор
Часть первая. Белые страницы
Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формыНовые. Боги, – ведь вы превращения эти вершили, —Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселеннойДо наступивших времен непрерывную песнь доведите[7].Овидий, «Метаморфозы»
Чтобы актриса смогла добиться успеха, она должна обладать лицом Венеры, мозгами Минервы, грацией Терпсихоры, памятью Маколея[8], фигурой Юноны и шкурой носорога.
Этель Бэрримор[9]
Сияющая колесница, воробьями твоими влекомая[10]
(«Оксблад Филмз», реж. Северин Анк, 1946 г.)
С1 НАТ. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ, МОСКВА – ДЕНЬ 1, БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ [12 ИЮЛЯ 1944]
[На просторных чистых улицах солнечной Москвы тут и там виднеются тележки мороженщиков, фокусники и ослеплённые блеском туристы. Уличные фонари украшены гирляндами из цветков липы, подсолнечника, гвоздик. Собирается весёлая, нетерпеливая и плотная толпа; камера следит за тем, как она врывается на Красную площадь. Великолепные башни Кремля, похожие на мороженое, щедро отражают солнечные лучи. Престарелый ЦАРЬ НИКОЛАЙ II, его всё ещё красивая супруга и пятеро их статных детей в блестящих кушаках машут артиллеристам, которые стоят по стойке смирно на пусковой площадке Всемирной выставки 1944 года. Площадка изукрашена гофрированными лентами и подвесными летними фонарями, обрамлена знамёнами, на которых написаны пожелания удачи и счастливого пути на английском, русском, китайском, немецком, испанском и арабском языках.]
СЕВЕРИН АНК и её СЪЁМОЧНАЯ ГРУППА отрывисто машут руками, к их гладким шлемам и блестящим дыхательным аппаратам липнет конфетти. Улыбка СЕВЕРИН безупречная, отработанная – улыбка честной молодой женщины, которой светит будущее, полное надежд. У её ног блестит шлем с медными плавниками. Заметно, что в женской одежде СЕВЕРИН неловко, и она надела её только ради того, чтобы снять эту сцену, которой намеревается во время окончательного монтажа придать ироничный и насмешливый характер: она играет роль самой себя, которая не играет роли, чтобы рассказать некую совершенно иную историю. Изгиб губ выдаёт любому, кто её знает, безграничное пренебрежение к причудливому костюму с развевающейся юбочкой – гибриду плавательного комбинезона и трико воздушной гимнастки, который так приятно возбуждает толпу. Ветер колышет чёрный шёлк вокруг её бёдер. Она изящно прижимает одной рукой к боку футляр из красного дерева, в котором, несомненно, находится Джордж – её любимая камера. Члены съёмочной группы, затянув ремни на контейнерах с киноплёнкой, кофрах с едой, кислородными баллонами и прочей некрупной кладью, взваливают их на свои широкие спины. Основной багаж экспедиции – инвентарь и припасы, педантично спланированные, купленные, внесённые в реестр и упакованные, – был помещён в грузовые отсеки минувшей ночью. То, что СЕВЕРИН и её подручные несут с собой, они несут ради камеры, ради фильма, который снимается о том фильме, который они снимают.
Пушка почти что вибрирует от пульсирующего света: последняя из разработок Верныгоры, изукрашенная филигранным орнаментом с лесными мотивами, который вьётся и тянется, как трещины на льду по весне. Блистающий, массивный нос венерианской ракеты под названием «Моллюск» удобно сидит в серебристой пасти пушки. Металлическое чудовище вздымается выше собора Василия Блаженного, отбрасывая монструозную тень. Большую его часть занимает силовая установка. Жилые пространства на удивление малы. Этот выгравированный серебряный лес будет сброшен на полпути к Венере, и судьба его – дрейфовать в одиночестве в бесконечной черноте. Но пока что «Моллюск» посрамляет любой земной дворец, выстроенный во славу человека или какого-нибудь бога.
Они, точно маленький цирк: силачи, клоуны, укротитель львов, маг и воздушная гимнастка, в изящной позе застывшая на платформе – изогнутая рука напоминает полумесяц, пальцы ног устремлены в пустоту.
СМЕНА КАДРА: ИНТ. Столовая «Моллюска», НОЧЬ 21:00 ЭРАЗМО СЕНТ-ДЖОН и МАКСИМО ВАРЕЛА разливают водку СЪЁМОЧНОЙ ГРУППЕ и хохочут::: ПЛЁНКА ПОВРЕЖДЕНА, ОТСНЯТЫЙ МАТЕРИАЛ НЕДОСТУПЕН ПРОПУСТИТЬ ПОВРЕЖДЁННЫЙ УЧАСТОК ПРОПУСК ПРОПУСК ОШИБКА ОБРАТИТЕСЬ ЗА ПОМОЩЬЮ К АРХИВИСТУ]
Из личного киноархива Персиваля Альфреда Анка
[Камера включена. Экран чёрный, поскольку она повёрнута к стене в попытке скрыть от маленькой девочки, что идёт запись. Время от времени черноту нарушают серебристые вспышки – отблески картинки на экране, расположенном где-то позади устройства и демонстрирующем некую более оживлённую деятельность. Звучит тихий разговор.]
ПЕРСИВАЛЬ АНК
Итак, в каждом фильме важно знать, кто рассказывает историю и кому её рассказывают. Даже если на экране об этом не говорится, режиссёр обязан знать, и автор сценария – тоже. Ну, кто рассказывает эту историю?
СЕВЕРИН АНК
Эту историю рассказывает папочка!
ПЕРСИВАЛЬ
[смеётся] Видишь ли, папочка снял кино, но папочка не рассказывает историю. Взгляни на персонажей и то, как они общаются друг с другом. Взгляни, как начинается фильм, как самые первые сцены придают форму всему остальному. Итак, кто же рассказывает историю?
[Наступает долгое молчание.]
СЕВЕРИН
Историю рассказывает камера. Она следит за всем, и ей нельзя солгать, потому что она сразу поймёт.
ПЕРСИВАЛЬ
Моя девочка такая умница! Нет, камера – свидетельница истории, она её записывает, но находится за её пределами. Словно очень маленький бог с одним большим тёмным глазом. Малышка моя, взгляни на влюблённых, на злодея, на слабоумного отца, на солдат и призраков. Кто из них главный? Кто управляет тем, как рассказывается эта история? А кто – публика, для которой предназначены все эти чудесные вещи?
[Снова наступает долгое молчание. Что-то шуршит, как будто маленькая девочка теребит кружевную юбку, пытаясь придумать ответ.]
СЕВЕРИН
Они все рассказывают историю мне.
Предпроизводственное совещание по «Тёмно-синему дьяволу»
Рабочее название
(Студия «Транкилити», 1959, реж. Персиваль Анк)
Аудиозапись сделана для сведения Винченцей Мако, сценаристкой
ПЕРСИВАЛЬ АНК: Если хочешь узнать, с чего всё началось, придётся поговорить с мертвецами.
Я знаю, как это звучит. Мертвецы должны ведать концовками. Они ведь там и живут. В том пространстве, что располагается после истории, они короли и королевы – дирижируют своими костлявыми руками, руководят эпилогами, последними актами, кульминациями, выпрядают из затухающего действияокончательность, точно старые девы с их чёрными прялками.
Мне ли не знать. Я всегда был настоящим мастером концовок. Когда приближается кадр со словом «Fin», я, словно бейсболист, на полусогнутых размахиваю битой, нацеленный на дальнюю часть поля – куда целился с того момента, как сказал первое слово, отснял первый кадр, – на откровение, которое всё это время надеялся испытать. Прислушайся к последней сцене; ты услышишь свист и треск моего удара. Пожалуй, я всегда слишком уж нетерпеливо стремился к концовке. Я слишком быстро вышвыривал затравленную пацанку с безумным взором из её башни и приканчивал разглагольствующую свиту, в которую лишь пять минут назад вступили велосипедисты и медведи. Концовки роскошны и распутны, Винче, они взывают ко мне. Распростёрлись на атласной неизбежности, ждут, манят, обещают невероятно, непристойно элегантные решения – ты только будь хорошим мальчиком и правильно рассади клиентов в зале, а потом доставь им удовольствие, возбуди их! Вся прочая чушь, которую требует история, – это просто долгое соблазнение концовки. Ты раскидываешься убийствами и перевёртышами, героями, детективами и шпионами, жонглируешь любовными интригами, чудесными спасениями и перестрелками один на один из фантастических пистолетов, похищениями, колдовством и комическими контрастами, гробокопателями, принцессами и драконами-альбиносами, и это всё лишь ради того, чтобы заманить концовку в свою постель. Правильная концовка не может устоять перед таким раскладом. Она приближается украдкой, а потом делает вид, что всегда тут жила – глазки сонные, волосы взлохмачены, – просит антигероя принести кофе, и давай по-быстрому, а? Ну какая милочка.
Но в том, что касается начал, я бездарь. Только послушай, какой бардак. Метафоры мои обтрепались, как штанины старых брюк. И потому я говорю с мертвецами. Только они знают историю целиком. У них и нет ничего, кроме истории. «Послушай, – говорят призраки, – она была обречена с самого начала. Ты смотрел, как она умирает. Она начала исчезать сразу же после рождения. Лишь ради того, чтобы уйти от тебя. Никто бы не выбрался из такой передряги живым. Как выбираться, когда на тебя взвалили акты с первого по пятый? Если уж у Гамлета не вышло, разве могла она на что-то надеяться?»
Так или иначе, никого больше не заботятподлинные начала. Мы давным-давно прекратили сочинять истории о сотворении мира. Но мертвейшие из мёртвых – древние мертвецы, носители тог, сношавшиеся с овцами, пожиравшие оливки и украшавшие себя лавровыми венцами – они-то лишь об этом и тарахтят. Сады и глина, и Небо, для храбрости заглотив пару туманностей, прилизывает волосы, чтобы как следует заняться Землёй. Древние всё правильно понимали. Полным безобразием было бы начать с чего-то другого, нежели Сотворение Известной Вселенной, а история, которая заканчивается раньше уничтожения всего и всех, – ложь, достойная порицания. Огнём? Ну, это слишком очевидно. А в потопах всегда ощущается нечто любительское. Может, Вселенная просто исчезнет. Стоп. Снято.
Дело в том, что головы у греков работали как положено: если уж собираешься беспокоиться из-за начала, то надо соорудить достоверную теорию происхождения всего, или у истории не будет якоря. Не будет корней! С чего вдруг времён года – четыре? И зачем вообще они нужны? Почему луна всего одна? Почему деревья зелёные, а розы красные, но не наоборот? Зачем нужны смерть и время и есть ли такая вещь, как судьба, и какова – в процентном соотношении – эффективность человеческого жертвоприношения? Надо ответить на все вопросы до того, как кто-то поднимется на сцену, знаешь ли. Даже в самой коротенькой истории про… ну, допустим, про домохозяйку в ситцевом платье цвета морской волны и переднике в тон, которая делает жаркое, только вот она планирует позже убить себя, ясное дело, или своего мужа – иначе с чего вдруг мы должны хоть на йоту заинтересоваться тем, какие превращения происходят с говядиной при высокой температуре? В любом случае, кто-то должен умереть. Потому она и надела это платье. Синий неизменно означает смерть. Даже в кухне бедной заблудшей Милисент – да, Винче, её определённо зовут Милисент, будь добра, не отставай! Не успеет она надрезать мясо, чтобы воткнуть внутрь чеснок, как всё будет с нею решено. Вершит ли смерть своё дело в этой Вселенной? Да. А что там со временем в Мире Милисент? Оно движется, секунда за секундой, и двадцать четыре, и семь, и триста с чем-то там. Времена года: четыре. Луна: в целости и сохранности, на орбите, в соответствии с фазой. Вяз зелёный, пион красный. Коэффициент успешности жертвоприношений – семнадцать процентов в идеальных условиях, результаты экспертной оценке не подвергались. И, разумеется, в историях всегда присутствует судьба. Она там обретается под видом предзнаменований и властвует всеми. Учитывая эти данные, муж Милисент, Хампфри, должен быть мёртв к десерту. Понимаешь? Ответы на вопросы в большинстве историй кажутся скучными потому, что их нам предоставляет реальный мир, а не… ну, какой-нибудь лучший, чем он. Более воодушевляющий. Стоит потолковать с греками и римлянами, как скучные ответы становятся более интересными. Времена года – потому что девушка и крокус. Смерть – потому что девушка и яблоко. Луна – потому что девушка всё время направляет свою дурацкую колесницу в море.
Так или иначе, всё происходит из-за девушек.
[неразборчиво]
Ладно, ладно, я тебе наскучил. Я бормочу всякую ерунду. Я с этой историей ещё ничего не решил. Я даже не знаю, что именно надо решать. Я бы предпочёл, чтобы смерти в ней не было. Да, мне бы это очень понравилось. Время, кстати говоря, ужасно безвкусная штука. И давай-ка поразмыслим, что нам делать с этим коэффициентом эффективности.
Давай начнём как положено. Вот что я думаю: она пришла из ниоткуда. Она пришла из моря. Она пришла из тьмы. Земля поимела Небеса, и было у них сто детей – или, может, всего девять. Меркурий, Венера, Марс, вся эта разношёрстная семейка. А у девяти были собственные дети: Фобос, Тритон, Ио, Харон и прочие шалопаи. Может быть, мы всё сделаем как когда-то, давным-давно. Ты знаешь, я так и не расстался с водевилем. Нарядить бы главных героев планетами и лунами: Сатурн с кольцами на голове; Венера в одеянии, с которого стекает вода; Марс в ковбойском наряде; Нептун… я не знаю – парящий над сценой, как левитатор? И все такие поглупевшие от эф-юна[11], с героиновыми глазами и потёкшим макияжем. Пусть изобразят живописную сцену на фоне занавеса, усеянного крупными блёстками. Потом пусть начинают друг друга убивать. Пусть всё идёт как у Шекспира. Сумасшедшие здоровенные ножи. Вёдра крови. Крови и мальцового молока.
И вот маленькие негодяи закалывают Небо насмерть и бросают блёстки в море, и они превращаются в надпись на экране, и оттуда появляется она. Из слов и из воды. Она может всплыть на двустворчатой раковине моллюска, покрытая кровью и молоком. В конце концов, так и выглядит рождение. Пусть она будет обнажённая, с миртовой ветвью в одной руке и камерой – в другой.
Понятия не имею, кого брать на эту роль. Кого-то нового. Я не хочу кого-то, чьё лицо уже принадлежало кому-то другому. Придётся позвонить Ричарду. Он найдёт какую-нибудь девушку только что с ракеты, похожую на неё. Он всегда знает, что мне нужно. И вот, кем бы она ни была, она посмотрит сквозь камеру в своей руке на камеру в моей руке. Волны ударятся о неё и обмоют дочиста. Почти дочиста. На лице останется отметина. Как будто рана. Вуаля: Венера родилась.
[неразборчиво]
Да. И Северин тоже. Никакой разницы.
Но это последний раз, когда мы используем её имя, Винче. Каково наше правило? Нельзя давать имя субъекту. Нельзя произносить слово «смерть» в детективной истории после того, как обнаружено тело; и нельзя произносить слово «любовь» в романтической мелодраме до самого конца, пока она не выстрелит как пуля, та самая пуля, которая лежала на столе с того момента, как в первом дубле первой сцены хлопушка чмокнула губами. Нужно кружить! Нужно выслеживать! Но не называть вслух.
