Дембель

Солдат уложил Бенуа на гору подушек, присел рядом, как заправская сиделка, прикрыл глаза и возложил ладонь на лоб Рене.

– Помолчи секунду, мне надо сосредоточиться. Я не пробовал этого делать с тремя процентами.

А Рене и не собирался разговаривать: его охватил ужас при мысли, что его никчёмная жизнь оборвётся здесь, в отеле «Бристоль», от сердечного приступа. Последние минуты омрачало то, что он сошёл с ума. Вероятно, большинство событий, произошедших вчера и сегодня – не более чем плод его воспалённого воображения.

Щекочущее жжение во лбу отвлекло Бенуа от панических мыслей. Внезапно он ощутил, как по его телу, от макушки до пят, прокатилась волна тепла. Трудно было подобрать сравнение этому необычному чувству. С каждой новой волной к Рене возвращались силы и ясность мысли, словно в дождливую погоду налетел ветер и разогнал чёрные тучи, высвобождая из плена яркое солнце.

– Стоп, стоп! Я в порядке! Объясните наконец, что происходит! – взмолился Бенуа тонким, почти детским голосом.

Солдат с шумом выдохнул и дружески потрепал Рене за плечо.

– Ты не верил мне – пришлось доказывать. После демобилизации нам оставляют три процента от способностей, что были на службе. Я могу подчинять и контролировать одно живое существо, иногда два или три – в зависимости от их ментальной силы. Скажем усмирить троих непослушных детей – труда не составит. Танец саботьер, что ты так лихо отплясывал, – это стандартная процедура для новобранцев: так их знакомят с действием внешнего контроля, а потом и с методами противодействия ему. Обычно это самая весёлая часть курса молодого бойца.

– Но я же сам хотел танцевать, не было никакого насилия, я бы почувствовал! – нервно перебил Рене.

– В этом и эффективность метода: объект не должен догадываться, что действует по чужой воле, – усмехнулся мужчина, так похожий на его отца.

– Значит, я не сошёл с ума? – Бенуа приподнялся на локтях, вглядываясь в до боли знакомые черты.

– Конечно нет!

– А стулья? Они летали вокруг меня! – тревога по прежнему сжимала его сердце.

– Верно, летали. На земле это называется телекинез, входит в мой скромный арсенал. Увы, тяжёлые предметы мне теперь неподвластны, – солдат смотрел на Бенуа с такой нежностью, что тот не выдержал:

– Выходит… ты и в правду мой отец?!

– Да, мой мальчик, это я!

И Эдвард Морган, галактический солдат, не видевший семью сорок лет и сомневающийся, сколько в нём осталось от человека, заключил сына в крепкие объятия. Единственная странность этой сцены была в том, что биологически сын был намного старше отца.

***

Любой человек со здоровой психикой, столкнувшись с явлениями, выходящими за рамки привычной реальности, будет до последнего искать им логическое объяснение. Однако произошедшее с Рене в отеле «Бристоль» было настолько фантастичным, что все попытки разума найти хоть какое-то оправдание потерпели крах. И как бы ни протестовало сознание, Бенуа был вынужден признать: последние события – не бред его измученного стрессом мозга.

– Невероятно! Как я мог тебя не узнать, ты же совсем не изменился! – от возбуждения Рене ёрзал на стуле за большим лакированным столом, куда они перебрались с дивана после эмоционального воссоединения отца с сыном.

– Поверь, реальность куда фантастичнее любых выдумок, – задумчиво ответил Эдвард, разбирая пакет из супермаркета. – До ужаса захотелось острой китайской лапши! В отеле её не подают, пришлось сбегать в магазин. Не знаю, с чем это связано, но едва я ступил на землю, меня стал преследовать аромат жгучего перца. Главное сейчас – не подавиться слюной. – Отец деловито налил кипяток в два бумажных контейнера, расписанных иероглифами, и в воздухе сразу поплыл аппетитный запах специй.

– А чем же вас там кормили?

– Ничем. Понимаешь, у них это не принято.

– Как это «ничем»? – у Рене округлились глаза.

– Они усваивают энергию напрямую. В основном это излучения светил и гравитация. Хотя редко встречаются цивилизации, потребляющие газы и минералы. Поэтому сама концепция поедания живых существ, даже растений, для них невыносима и неприемлема.

– А много существует цивилизаций?

– Огромное множество. Миллионы.

– Неужели никто из них не любит набить желудок деликатесами? – от изумления Рене попытался пошутить.

– Насколько мне известно, нет, – почему-то с лёгкой грустью ответил отец.

– Непостижимо! Как же вы обходились без еды?

– Тела новобранцев модифицируют ещё на Земле, после чего необходимость в еде отпадает: организм черпает энергию из окружающего пространства, даже пить не нужно. Но привычка – великая сила. На всех человеческих базах есть уютные столовые, где подают всего три синтезированных блюда: яблочный компот, творог и картошку фри. Не спрашивай, кто составлял это меню. Эти места созданы на случай фантомного голода – отголоска земной физиологии – и для неформального общения.

– И вы не стареете?

– Верно. Не стареем тысячу лет после демобилизации – это плата за службу, – произнося последнюю фразу, Морган пристально посмотрел на сына.

– Тысячу лет? – ошеломлённый Рене громко присвистнул. Обострённое чувство справедливости и врождённая язвительность не позволили ему ограничиться изумлением. – Как-то это… эгоистично, не находишь? Все близкие состарятся и умрут. Как потом жить одному? Муки совести не дадут покоя!

– Ну, во-первых, умрут не все, а во-вторых, заботиться обо всех невозможно. Только узкий круг людей должен волновать совесть. Но об этом поговорим позже, – выпад сына совершенно не задел отца, он с интересом наблюдал за реакцией сына.

– Прости, я должен был порадоваться за тебя, а вышло, будто критикую из зависти, – Бенуа действительно смутился, он не ожидал от себя такой грубости Безусловно, он высказал то, что думал, но в первую встречу с отцом можно было бы воздержаться от резких слов.

– Пустяки! Извиняться не за что! Ты весь в маму. Она всегда была щепетильна в вопросах морали, я же, напротив, всё подвергал сомнению, в том числе и нравственные заповеди, чем постоянно её обижал,

– Эдвард хмыкнул и пододвинул к сыну коробку лапши. – Ешь, а то остынет.

Думать о еде не хотелось, но, чтобы не обидеть отца, Рене понюхал блюдо и принялся вяло ковырять его вилкой.

– Сынок, извини, но мне не терпится расспросить о вас с мамой. О себе расскажу потом, если, конечно, не против? – с набитым ртом Морган с трудом выговаривал слова.

Бенуа закатил глаза к потолку, собираясь с мыслями.

– Не знаю, о чём рассказывать. Вся жизнь прошла. Ещё утром я тебя ненавидел и надеялся, что ты сгинул в бедности и одиночестве, а сейчас ты сидишь напротив – молодой, вернувшийся со звёздных войн. В голове не укладывается! У меня самого миллион вопросов к тебе, и они куда важнее! Почему вы не сказали мне правду? Почему встречаемся в отеле, а не дома? Почему ты не приехал к маме? И наконец, как ты вообще стал космическим солдатом? – последние слова Рене почти выкрикнул.

Отец, не прекращая с аппетитом хлебать лапшу, ответил:

– Всему есть своё объяснение. У нас с мамой давняя договорённость. Тебя ждёт ещё один сюрприз. Завтра в нашем доме в Гурне-сюр-Марн устроим вечер вопросов и ответов. Потерпи, пожалуйста. И передай маме – адрес: Райская улица, тридцать. Она поймёт.

Упоминание особняка в Гурне-сюр-Марн подействовало на Рене как ледяной душ; он даже подпрыгнул на стуле. Невероятная встреча с отцом на время вытеснила из памяти кошмар последних дней.

– Мне нужно признаться… – Рене замявшись, потупил взгляд. – У нас больше нет недвижимости в Париже. Мы потеряли всё: и в Марселе, и в Ницце. Виноградники и производство отобрали. Южноафриканские рудники нам больше не принадлежат. Остался только дом в Перпиньяне. Я полный банкрот!

Рене всю жизнь стыдился своих неудач, болезненно реагировал на критику, но сейчас внезапно ощутил, что может открыться отцу, выговорить всё, что годами копилось в душе. Волна жалости к себе захлестнула Бенуа, и он громко зарыдал, закрыв лицо ладонями.

Морган от неожиданности поперхнулся, в его глазах мелькнула растерянность. Не соизмеряя силу, он резко вскочил из-за стола, опрокинув коробки с лапшой. Бережно обняв содрогающегося от рыданий сына, отец прижался лбом к его плечу и прошептал:

– Не переживай, всё наладится!

То ли Эдвард снова применил свои способности, то ли душевная слабость Рене была кратковременной: вскоре рыдания стихли. Бенуа уже твёрже сказал:

– Я подвёл род Морганов. Я во всём виноват!

Отец похлопал его по плечу и ободряюще произнёс:

– Теперь я дома, и мы во всём разберёмся. И запомни: если кто и виноват, то только я! Лучше расскажи, как это случилось?

Эдвард снова достал из бара коньяк и щедро наполнил бокалы. Рене одобрительно крякнул и, не дожидаясь уговоров, разом осушил свой.

– Пять лет назад новый префект навязал мне своего управляющего – как раз когда нужно было обновлять лицензии. В то же время откуда ни возьмись появилась японская компания, претендующая на часть наших владений. Год за годом судебные тяжбы заканчивались не в мою пользу. А полгода назад выяснилось, что за всем стоит якудза, а управляющий был их человеком. Они подделали часть документов, а однажды ночью их головорезы ворвались ко мне и похитили меня. Угрожая расправой, они заставили меня подписать бумаги о передаче им прав на всю нашу собственность, – Рене на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, и продолжил: – А позавчера бандиты предупредили, что если я не уберусь из Парижа до выходных, пострадают мои близкие, а потом и я. Сегодня утром я пытался уговорить маму уехать в Перпиньян, ведь завтра уже пятница, а она показала мне твоё письмо. Теперь ты всё знаешь. – Бенуа с надеждой посмотрел на хмурого отца, раздражённо барабанившего пальцами по столу.

– За вами должен был присматривать мой брат, он мне обещал! – сквозь зубы процедил Морган.

– Дядя Уильям умер десять лет назад.

– Умер? От чего?

– Ему было девяносто два. Для большинства это естественный предел. Перед смертью он просил передать тебе: «Скажи этому отступнику, чтобы пожил за меня пару сотен лет». Я тогда не понял, что он имел в виду, решил, что старик бредит.

– Эх… Жаль, я любил его всем сердцем, несмотря на все наши разногласия! – Лакированная столешница под его пальцами, выбивавшими нервный ритм, прогнулась и покрылась паутиной трещин. – Это его выбор. Уильям, как и я, мог пойти в солдаты и заслужить миллениум веселой жизни. Но он был полон предрассудков. – Морган рывком поднялся, взглянул на часы, и лицо его приобрело хищное выражение.

– Так ты говоришь, всё началось с префекта?

– Да, именно с него. Даже Симон Дестьё, одноклассник мамы и бывший мэр Парижа, не смог помочь, – Рене почувствовал неловкость и тоже встал.

– Что ж, давай навестим этого префекта. Пока ещё рабочий день, надеюсь, застанем его в префектуре. В противном случае, придётся навестить его дома, – отрезал Морган.

– Прямо сейчас? – От напора и стремительности решений отца у Бенуа подкосились ноги.

– А чего тянуть? Надо всё решить сегодня! Завтра вечером у нас праздник: отмечаем моё возвращение – и не только! – Отец хитро подмигнул и с напускной суровостью скомандовал: – Быстро, на выход!

Рене отчётливо понял, что сегодняшняя порция стресса далека от завершения. И пока они спускались в лифте к автостоянке, он мысленно, по кругу, повторял одну и ту же известную ему молитву.

***

В префектуре было не протолкнуться: у каждого было своё дело, свои заботы, но, заметив Рене с отцом, многие провожали их долгими недоуменными взглядами. Пара выглядела более чем странно: помятый Бенуа словно сбежал из реанимации, – бледный, взлохмаченный, с испуганно бегающим взглядом. Рядом с ним широкоплечий Морган, похожий на киногероя из старых фильмов, уверенно расталкивал толпу, одаривая встречных зловещей улыбкой.

Офицер на проходной, пропускавший посетителей, отличался тучностью. Его второй подбородок покоился на засаленном воротнике, а маленькие колючие глазки буравчиками сверлили всех подряд. С самого утра полицейского мучила невыносимая изжога, оттого он был излишне раздражителен, и на вопрос странной пары о встрече с префектом ответил грубее, чем обычно позволял себе:

– А к президенту вам не надо?

Рене, причислявший себя к высшему обществу Парижа, не привык к такому обращению. Но возмущение вылилось у него лишь в безобидную фразу:

– Что вы себе позволяете?

– Месье, для вашего же блага прошу, ступайте домой, проспитесь! – было видно, что офицер получает удовольствие от перебранки.

Задыхаясь от негодования, Бенуа визгливо прокричал:

– Немедленно позовите вашего начальника!

Толстяк в форме осклабился, показав редкие зубы, и перевёл взгляд на сухопарого напарника.

– Может, ещё и папу Римского пригласить?

Полицейские дружно заржали, стуча друг друга по плечу: они давно сработались и не впервой разыгрывали этот номер. Толстяк, брызгая слюной, с трудом придал лицу серьёзное выражение и отчеканил официальным тоном:

– Сержант Клутье, прошу вывести этих месье на улицу! Если будут сопротивляться – сдать в участок.

Тощий полицейский, давясь от смеха, откликнулся:

– Есть, лейтенант Фабиан!

Лейтенант собирался добавить какую-то скабрёзную шуточку, но вдруг ухмылка сошла с его лица, и он подскочил, словно ошпаренный.

– Клутье, стой! Какой же я болван! – толстяк ударил себя по лбу и неуклюже подбежал к Бенуа и Моргану. – Тысяча извинений! Месье Арно Дюран ждёт вас с самого утра! Простите великодушно, всему виной моя забывчивость! Я лично провожу вас в приёмную префекта!

Лейтенант принялся раскланиваться и расшаркиваться, словно на приёме у королевы, а его коллега от удивления вытаращил глаза. Рене тоже смутила столь резкая перемена, и он вопросительно посмотрел на отца. Тот подмигнул в ответ и мягко подтолкнул его к лифтам.

Сержант Клутье не мог припомнить случая, чтобы лейтенант Фабиан перед кем-то так заискивал и унижался: даже когда его отчитывал сам комиссар Рено, напарник держался независимо и вызывающе. То, что происходило сейчас, было подозрительным.

– Извините, лейтенант, вы точно уверены, что месье префект ждёт их?

– Сержант, я уверен. Вместо того чтобы задавать начальству глупые вопросы, займите свой пост и приступайте к исполнению обязанностей, а я провожу месье! – строго рявкнул толстяк.

Сержант опешил: Фабиан никогда с ним так не разговаривал, тем более при посторонних.

– Но их даже нет в журнале посещений!

– Так впишите! – лейтенант остановился, злобно сверкнул глазами и добавил: – Видимо, сержант, вы хотите остаться без премии? Или мне написать докладную на имя комиссара Рено?

Клутье понял, что ситуация принимает крутой оборот, и стушевался.

– Никак нет, лейтенант Фабиан! Извините! – он замер, вытянувшись по стойке смирно, и отдал честь. Последнее, что он услышал, были слова лейтенанта, обращённые к гостям: «Не беспокойтесь, я обязательно позабочусь, чтобы этот тупица получил выговор!»

Дорога до приёмной префекта заняла не более трёх минут, но за это время лейтенант Фабиан успел рассказать о всех своих смертных грехах. Особенно разоткровенничался о способах использования служебной машины в личных целях и о том, как присвоил часть муниципальных денег, выделенных на ремонт полицейского гаража вместимостью двадцать машин.

Пока полицейский с жаром раскрывал свои секреты, отец успел шепнуть Рене на ухо, что этот компромат поможет удержать Фабиана от необдуманных действий после окончания ментального контроля. Бенуа уже сам догадался, что странное поведение полицейского – это заслуга необычных способностей отца.

Когда секретарь префекта, полная женщина с приятным лицом, преградила троице путь со словами: «Месье Дюран сегодня не принимает», лейтенант по-хамски отодвинул её в сторону и пинком отворил дубовую дверь в роскошный кабинет.

Видимо, к префекту редко входят подобным образом: он с изумлением снял очки и заморгал, глядя на вошедших. Месье Дюран был неожиданно молод для своей должности, обладал внушительной комплекцией и неизменной уверенностью в себе. Широкая доброжелательная улыбка, с которой он появлялся на публике, отвлекала внимание от холодных глаз расчётливого и жёсткого человека.

– Что происходит? Кто эти люди? – его поставленный голос прозвучал повелительно и угрожающе.

Каким-то образом секретарша прорвалась вперёд и жалобно заголосила:

– Месье, я не пускала, это форменное безобразие!

Не успела она договорить, как лейтенант Фабиан подхватил её за ноги, задирая юбку и оголяя толстые ляжки, взвалил себе на плечи и, покачиваясь под тяжестью ноши, вышел из кабинета.

За дверью слышались истошные вопли, однако префект сохранял ледяное спокойствие.