– Я, Матвей Ранев, – вещает он, – повелеваю тебе выполнить сказанное, а не выполнишь, жди смерти. Я, Матвей Ранев, тебе приношу кровь черной птицы, а ты мне выполни сказанное. Когда старая липа за окном потеряет все листья, тогда и успех придет к Николе Рейшу.
Сейчас июль, механически отмечает Николай, листья с липы осыпаются не позднее ноября, ждать осталось всего ничего, если, конечно, правда. Но он верит, что все получится. Спросите, почему он верит. Потому что его напоили раствором какого-то вещества? С самого начала он потерял контроль над ситуацией. Он разделся догола, позволил уложить себя в ванну, наполненную ароматной пеной. Матвей, этот уверенный в себе коротконогий крепыш, обмыл его, потом натер маслом, при этом откровенно касался гениталий, потом тщательно вытер и, наконец, напялил на голое тело Николы черную мантию. Во всем этом не было ничего эротического, скорее это походило на медицинские процедуры. Матвей завязал ему глаза, черная повязка.
– Не больно? Нигде не давит? Не волнуйся, тебе ничего не надо видеть.
– Это обязательно?
– Это для твоей же безопасности. Как скорлупа для цыпленка. Ограничивает, приносит некоторое неудобство, но защищает. Цыпленок в итоге непременно преодолевает скорлупу.
А затем черный паренек, помощник Матвея, вынудил Николу выпить какой-то вонючий напиток. Он как-то назывался, этот паренек, но имя трудное, Николай предложил присвоить ему кодовое имя Ямайка, никто не был против. Черный парень – кудряшки, косички, болезненная тощая бороденка и сам тощий, как стебелек, с пропорциями что-то не то. Николай понюхал напиток, не понравилось. Сначала ты выпей, пошутил Никола. Ямайка энергично отказался. Ну, ладно, белые начинают и выигрывают! Запашок, конечно, тот еще, но у художника все идет в дело: запахи, ревность, чувство голода, боль – все питает эмоции. А дальше все в каком-то полусне, в оцепенении. Ничего страшного, для Николы, опытного потребителя разных веществ, даже интересно. Негромкий, монотонный голос Матвея:
– Представь, что стоишь на сильном ветру. Ветер уносит все негативные эмоции. Не думай о предстоящем ритуале, он уже давно начался. Тебя обволакивает дымом: ладан, шалфей, розмарин… Я окропляю тебя соленой водой… Граница магического круга обозначена рассыпанной мукой. Окружность поднимается куполом наверх и также сферой уходит вниз. Дух Востока – воздух, дух Юга – огонь, дух Запада – вода, дух Севера – земля… Людей истинно ищущих принимает Сила. Ифа Ориша. Пало Майомбе. Повинуйся Бакуко. Сиди спокойно. Чтобы не попасть под власть вызванного существа, ни в коем случае нельзя выходить из круга. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. Девять!
Никола хорошо помнил, как Матвей усадил его за стол, а потом – вид сверху – суровый Фил, бычара Серега, Амалия…
Амалия…
Николай видел самого себя за столом и одновременно мог наблюдать себя же сидящим на скамье возле приготовленной Матвеем ванны. Он, Никола, совершенно голый, в помещении не холодно, но член почему-то так съежился, что смотреть на него не хотелось, хотелось поскорее прикрыть его полотенцем. Никола занимается онанизмом. Старается не думать ни о ком, ни вообще о какой-либо женщине. Говорит себе, что делает эту в общем-то скучную работу исключительно ради здоровья. Плохо, если все подолгу бездействует, застаивается, всякий орган нуждается в упражнении. Ничего не получается. Казалось, можно дергать себя часами, и безрезультатно. Член сдувался, делался противно мягким. Приходилось воображать каких-то абстрактных красоток – и все равно толку никакого. А вот стоило подумать про Амалию, и гадская сосиска сделалась вполне себе крепкой палкой. Черт, наваждение! Он вдруг понял, что это никакой не член, что он крепко стискивает жилистую шею немолодого человека в военной форме. Николай немедленно ослабил хватку, человек судорожно вздохнул, его красное лицо казалось смутно знакомым.
– Кто вы? – ошеломленно вымолвил Николай.
– Я полковник Сандерс! – с достоинством ответил военный, поправляя очки в старомодной оправе.
– И… и что вам надо?
– Я прошу вас, не трогайте моих цыплят!
– Что? Каких еще цыплят?
– Черного петушка!
Николай в растерянности провел рукой по лбу.
– Кровь! – укоризненно говорит полковник Сандерс. – У вас на лице кровь.
Это какое-то недоразумение. Никола разглядывает свою ладонь. Никакой крови нет. Рука затянута в железную чешуйчатую перчатку. Такое впечатление, что он видит себя на экране. Камера отодвигается, и Николай обнаруживает, что на нем рыцарский доспех. Понятное дело, он видит себя всего сверху, он сидит на могучем коне, который, как и положено, одет в броню. Всадник в раздумье стоит перед серым валуном, вокруг невзрачный пейзаж, знакомая иллюстрация сказки, указатели: направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь… Естественно, Никола движется прямо, стрелка с надписью «Путь к успеху». Всаднику, возможно, и невдомек, а вот если взглянуть сверху, становится понятно, что путь к успеху не прост, перед ним лабиринт; ничего особенного, обычный такой лабиринт, какой изображают в компьютерных играх. И у входа монстр. Ясно, что рыцарю предстоит сражаться с чудовищем. Вблизи чудовище просто огромно, в густой шерсти легко заблудиться, конный рыцарь продирается в ней, как в лесу, он совсем крошечный, словно блоха.
5
Галерея «М2» занимала обширное подвальное помещение. Над входом – низко – массивная коварная балка, обозначенная красными и белыми полосами, как шлагбаум. Надпись «Берегите голову!» на русском и английском. И далее повсюду надписи на двух языках: «Залы современного искусства», «Продолжение осмотра», в туалете – подробное перечисление, чего не следует бросать в унитаз, и благодарность за понимание и сотрудничество, у выхода, естественно, надпись «выход», предупреждение – «ступенька, берегите ноги» и приглашение приходить снова.
Филипп Арбенин обошел все залы, терпеливо ожидая, когда появится владелец галереи, тот наверняка зарегистрировал появление гостя с помощью камер наблюдения.
– Какие люди! Какие люди к нам пожаловали! – Чебыкин, владелец галереи «М2», уже спешил навстречу Филиппу с неискренним дружелюбием.
– Кстати, все забываю поинтересоваться, а почему, собственно, «М2»? – спросил Филипп, ласково задерживая протянутую для рукопожатия ладонь и разглядывая перстень – внушительное золотое изделие с монограммой «М», выложенной бриллиантовой крошкой.
– А ты не знал? Это в честь отца. Я по батюшке Мстиславович. Мстислав Мстиславович. Давненько мы с тобой знакомы, а ты и не знал. Ну, ладно. Что, все-таки, тебе надо?
– Хочу приобрести кое-что у тебя.
– Ой, Филипп, не смеши! Я же знаю, что тебе нужно. Леонор Френи, Барлах, возможно, Вистлер. Ничего этого у меня нет. Давай, колись, что у тебя на уме?
– Никола Рейш.
– Никола? – удивился Чебыкин.
– Это возможно?
– Нет вопросов. Но я продаю его дорого. Прошу ко мне в кабинет, за стол переговоров.
В кабинете Мстислава Чебыкина на стенах вперемешку висели плакаты, картины, гравюры, на старинном поставце теснилось несколько фигур из золоченой бронзы, здесь же – самовары, матрешки, хохлама и прочий хлам, который принято дарить иностранцам.
– Итак, Никола Рейш. Что именно тебя заинтересовало?
– Все. Все девять полотен, – объявил Филипп, усаживаясь в кресло.
Чебыкин невозмутимо кивнул, словно официант, принявший самый обычный заказ, и стал рыться в своем ноутбуке.
– Это будет, – сказал он, – двести тридцать пять тысяч баксов.
– Странная цифра, не находишь?
– Картины разные, и оценены по-разному, это ж не апельсины. Определяющим, сам понимаешь, является размер; художественные достоинства современной живописи оценить мудрено. Рейш здесь мало кому известен, но у меня на него стабильный спрос. Голландия, Германия… Последнюю его работу я втюхал за тридцать тысяч. Впрочем, торг, естественно, возможен.
– Мое предложение: сто двадцать тысяч.
– Я, конечно, заинтересован в том, чтобы ты продавал моего автора, но не до такой степени.
– Понимаю. Сто пятьдесят. Выше подняться не смогу.
– Оплата наличными?
– Чеки.
– По рукам!
Картины были сразу же упакованы в пупырчатую пленку и загружены в машину. Это заняло меньше получаса. Получая чеки, владелец галереи заглянул в бумажник Филиппа.
– Ого! – воскликнул он. – У тебя еще куча чеков. Похоже, я продешевил.
– Серьезно? А мне кажется, что это я свалял дурака. Можно было заплатить поменьше, так ведь?
– На самом деле мы оба знаем, что сделка удалась! – умиротворенно рассмеялся Чебыкин. – С тобой приятно иметь дело.
– Да, вот еще что, – вспомнил Филипп, уже на пороге. – Никола теперь будет работать со мной.
– Увы, ничего не получится. У нас с ним договор, нотариально оформлен.
– Договор?
– Ну, да. Договор должен исполняться.
– Pacta sunt servanda.
Чебыкин насторожился:
– Что ты сказал?
– То же самое, – усмехнулся Филипп, – только на латыни.
– У меня договор, – упрямо повторил Чебыкин, понимая, что иллюзии тают. Плохо, ему не хотелось расставаться с иллюзиями. Он поискал на лице Филиппа признаки сочувствия. Но не нашел.
– Я понял, у тебя договор, – Филипп задумался о подходящем случаю тактичном эвфемизме, ничего не приходило на ум. – Засунь договор себе в жопу. Все. В цирке погасли огни.
* * *
В документе, который Филипп накануне подписал с Николой Рейшем, имелся пункт о том, что все прежние договоры, подписанные художником, считаются недействительными, а претензии со стороны третьих лиц, если таковые возникнут, будут адресовываться к Филиппу. Это был типовой контракт, вполне солидный, грамотный текст, рассчитанный на то, что Никола поставит свою подпись, в присутствии адвоката (авокадо, как упорно произносил Никола), будучи в ясном сознании, восстановив свой фармакологический баланс после процедуры в ангаре. Именно так все и было сделано. Единственное, что удивило видавшего виды адвоката, да, признаться, и самого Филиппа, это то, что Никола во что бы то ни стало захотел подписать контракт своей кровью.
6
Группа художников, объединившихся вокруг Савелия Моисеевича Зарайского в кружок «Немолодые живописцы», была довольно разнородной. Собирались, как правило, в огромной запущенной квартире Альберта Давыдова, еженедельно, а то и чаще; иногда – у кого-нибудь в мастерской. Впрочем, не всякая мастерская могла бы вместить всех. А ведь помимо собственно живописцев приглашали поэтов, артистов, музыкантов. Бывало шумно; горячо обсуждали, спорили, выпивали, расходились обычно далеко за полночь.
– Зарайский со своим кружком выставляется в манеже в октябре. Возьмут четыре твои картины, Филипп обо всем договорился. Но ты должен понравиться Савелию, – Амалия дотронулась до своих губ черной помадой. – Думаю, с этим проблем не будет.
– Савелий видел мои работы? – удивился Никола.
– Все, кроме «Петуха». Специально посетил галерею «М2». Сам отобрал три картины. Четвертой, естественно, будет «Петух».
«Смерть черного петуха» – последняя работа Николы Рейша. Он сделал ее сразу же после подписания контракта с Филиппом. Получилось неплохо.
– Галерея может не согласиться, это ведь ее собственность.
– Доверься Филиппу, он с этим разберется. Я готова, – Амалии трудно было оторваться от зеркала, и ее можно было понять. – Нам надо выходить, к Зарайскому не следует опаздывать.
Дверь им открыл юноша в бескозырке, в тельняшке, на носу пенсне. Он близоруко сощурился, уставился, как завороженный, на грудь Амалии и зачмокал тонкими губами. Положение спас полный человек с обаятельной, жизнелюбивой улыбкой.
– Ах, Лешенька, спасибо, но дальше я сам, это моя обязанность встречать гостей.
Лешенька заковылял прочь старательной походкой пьяницы, стремящегося казаться трезвым.
– Позвольте представиться: Альберт Давыдов – хозяин здешних апартаментов.
Он церемонно приложился к руке Амалии. Татуировка его восхитила.
– Какая дивная, тонкая работа! Как искусительны эти змеи!
– Вы, должно быть, поэт?
– О, нет, нисколько, но я внутри круга. Варюсь в этом с детства, отец был большим поэтом. Ананасы в шампанском, весь я в чем-то испанском и так далее. Угощайтесь шампанским, горячее еще не скоро. На закуску у нас сегодня фуа-гра. Божественная рука. Кожа матовая, гладкая, как будто подвергалась специальной обработке. Кстати, известно ли вам, друзья мои, кожа – самый большой человеческий орган, восьмая часть массы всего тела, площадь кожи около двух квадратных метров. Походите, осмотритесь, чувствуйте себя как дома.
Произнеся все это, Альберт вихрем унес за собой Амалию, Николай остался предоставлен самому себе.
В обширной прихожей все стены были увешаны картинами. Живопись членов кружка Зарайского. Естественно, значительная часть экспозиции отводилась творениям самого Савелия Моисеевича. Он вдруг возник прямо за спиной Николая, лениво разглядывающего картины, деликатно покашлял. Николай обернулся и оказался в лучах доброжелательной улыбки мастера.
– Интересуетесь творчеством коллег?
– Конечно. Есть, чему поучиться, – не растерялся Никола.
– Ах, не скромничайте, не скромничайте, – звонко рассмеялся Зарайский, как будто услышав презабавный анекдот. Он ласково смотрел на Николая, и казалось, едва сдерживается, хочет немедленно заключить его в объятия. – Что ж, я с удовольствием представлю вам работы моих товарищей, со многими из них вы прямо сегодня сможете перезнакомиться. Это вот Рубинштейн Юра, большой художник, его крымский период. Мощно, экспрессивно, как вы находите? Это Миндадзе. Здесь Стукалин Фома, по-моему, не лучшая из его работ… А здесь ваш покорный слуга. Автопортрет, узнаете? А это Ирка, супруга…
– Супруга с упругой грудью, – выпалил Николай.
– Очаровательно! – и, мгновенно сделавшись грустным, без всякого перехода, Зарайский продолжил. – Вы ведь еще совсем молоды, а посмотрите на меня.
Николай послушно посмотрел. Голова глубокого старика с серой кожей и провалившимися щеками, длинные седые волосы, довольно густые, сзади завязаны кокетливым хвостиком.
– Лысины, однако, не намечается, – Зарайский повернулся к Николаю спиной и тощим задом, демонстрируя прическу. – Автопортрет этот тридцатилетней давности. Узнать можно?
Какое-то минимальное сходство с объектом имелось, возможно, благодаря длинному сизому носу человека пьющего, но узнать в портрете Зарайского – нет, никогда! С уверенностью можно было бы сказать, что изображен некий человеческий облик, не уточняя, мужчина это либо женщина, и возраст живописца тут роли не играл. Дело заключалось в самой манере живописи. Лицо было вылеплено грубыми разноцветными мазками, и кто бы осмелился назвать эту работу законченной – эскиз, подмалевок, не более. Николай и сам писал портреты, в которых никто бы не сумел себя узнать. Но ведь он сознательно уходил от изобразительности. Для него, как для художника, лицо натурщицы или чайник с чашкой – просто повод высказаться. Хотя он умел работать как грамотный реалист и часто этим пользовался.
– Несомненно, – дипломатично ответил Николай. – Как не узнать!
– Ах, не верю! – вздохнул Зарайский. – Время безжалостно. Что оно с нами делает! Ирка моя была замечательной красавицей. А сейчас растолстела, беда. Я писал ее бесконечно. Здесь только малая часть.
Савелий Моисеевич перстом указал на группу из трех разного размера полотен, выполненных в той же хаотично-экспрессивной манере, что и автопортрет. Это были изображения обнаженной женщины в раскоряку, в более скромной позе – в ванной, наполненной зеленой водой, и, наконец, сидящей на унитазе… Последнее полотно называлось «Верхом».
– Ни один ее портрет я не продал, представьте! А уж как меня соблазняли, это что-то! Коллекционеры на части рвали, Русский музей умолял, но я ни в какую, нет.
Амалия говорила, что близкий друг Зарайского курирует отдел современного искусства в Русском музее, и там представлены все художники, входящие в кружок «Немолодые живописцы». Потому-то и надо понравиться влиятельному мастеру. Николай подумал, что ему это вполне удалось, похоже, с первого взгляда.
Из глубины необъятной квартиры донеслись звуки рояля.
– Это Альберт, наш хозяин, славный человечек. Пойдемте, послушаем?
Зарайский протянул свои огромные, сильные руки кузнеца, взял ладонь Николая в свою лапу, другую положил сверху, ласково заглянул в глаза:
– Пойдемте, будем знакомиться.
В большой комнате у окна хозяин играл на рояле что-то легкое, возможно, мазурку. Гости группками и поодиночке бродили вдоль стен, рассматривая картины. На черной крышке рояля были выставлены фужеры с шампанским, котором все активно угощались. Похоже, все здесь друг друга знали. Амалия оживленно о чем-то говорила с высокой седовласой дамой с определенно лошадиным лицом. Звяканье бокалов, обрывки разговоров, на пианиста никто не обращал внимания.
– Альберт пока занят, – сказал Зарайский, – стало быть, я возьму на себя эту приятную роль, представлю вас присутствующим. Вот, полюбуйтесь, это наш новый друг, талантливейший живописец Никола Рейш. А это…
Савелий по очереди представлял ему собравшихся, называя имена художников и поэтов, возможно, известные, но ничего не говорившие Николаю, он их тут же забыл. Да и как иначе, когда на тебя разом обрушивается лавина незнакомых лиц и имен, способных заполнить страницы толстого романа! Только один из новых знакомых, пожимая Николаю руку, вручил ему свою визитку. Савелий, между тем, в короткой пафосной речи сообщил, что сегодняшний вечер поэзии и живописи открывает уникальную возможность общения мастеров кисти с незаурядными молодыми мастерами слова. Стихи, которые вы сегодня услышите, предупредил он, могут показаться странными, непонятными. Но, если мы признаем право современного концептуального искусства полностью отойти от изобразительности, то, разумеется, мы должны быть готовы признать поэзией и творчество наших сегодняшних гостей.
А дальше произошло следующее. Тетка с лошадиным лицом вместе с выскочившим из-за рояля Альбертом с удивительной ловкостью развернули небольшой экран, включили проектор. Сменяя друг друга, на экран выползли три абстрактные картины.
– Дамы и господа! – торжественно произнес Зарайский. – Перед вами работы Николы Рейша.
