– Угу, – не сдержал усмешки Тирион. – Такое волшебство называется «противовес».
– Мне надо идти, – сказала Шая и встала. – Иногда, если ребенок сильно брыкается, Лоллис просыпается и зовет меня.
– Варис вот-вот вернется. Он, думаю, слушает все, о чем мы тут говорим. – Тирион поставил свечу. На бриджах спереди виднелось мокрое пятно, но авось в темноте его никто не заметит. Шае он велел одеться и ждать евнуха.
– Ладно, подожду. Ты мой лев, правда? Мой гигант Ланнистер?
– Да. А ты…
– …твоя шлюха. – Она приложила палец к его губам. – Знаю, знаю. Твоей леди я быть не могу, иначе ты бы взял меня на праздник. Ну ничего. Мне и шлюхой твоей нравится быть. Ты только не отпускай меня никуда, мой лев, и береги меня.
– Хорошо, – пообещал он, а голос внутри кричал: дурак ты, дурак. Ну зачем ты это сказал? Ты же собирался отослать ее прочь! Тирион, вопреки всему, поцеловал Шаю еще раз.
Обратная дорога показалась ему долгой и одинокой. Подрик Пейн уже спал на своем тюфячке в ногах кровати, но Тирион разбудил его и сказал:
– Бронна мне.
– Сира Бронна? – Под протер глаза. – Привести его, милорд?
– О нет, я разбудил тебя для того, чтобы обсудить, как он одевается. – Сарказм Тириона пропал понапрасну – Под только вытаращился на него, и он, воздев в отчаянии руки, сказал: – Да. Приведи его. Прямо сейчас.
Парень поспешно оделся и опрометью выскочил из комнаты. «Неужели я действительно такой страшный?» Тирион переоделся в халат и налил себе вина.
Миновало уже полночи, и он допивал третью чашу, когда Под наконец вернулся с рыцарем-наемником.
– Надеюсь, у парня была веская причина вытащить меня от Катаи, – сказал Бронн, усаживаясь.
– От Катаи? – раздраженно повторил Тирион.
– Хорошо быть рыцарем – не надо больше выискивать бордели подешевле, – ухмыльнулся Бронн. – Теперь Алаяйя и Мареи лежат на одной перинке с сиром Бронном посередке.
Тирион постарался подавить свое раздражение. Бронн имеет такое же право спать с Алаяйей, как любой другой, но все же… Тирион-то к ней ни разу не прикоснулся, несмотря на то что хотел. Правда, Бронн об этом знать не может. Сам он не осмеливался больше ходить к Катае. Если он пойдет, Серсея позаботится, чтобы отец об этом услышал, и тогда Яйя одними плетьми не отделается. Он послал ей серебряное, с яшмой, ожерелье и пару таких же браслетов в качестве извинения, но что до остального…
Ладно, нечего терзать себя попусту.
– Есть один певец, именующий себя Саймон Серебряный Язык, – устало молвил Тирион, отгоняя от себя чувство вины. – Иногда он играет для дочери леди Танды.
– Ну и что?
Убей его, следовало бы сказать – но ведь Саймон ничего такого не делает, только песни поет. И забивает Шае голову голубями и пляшущими медведями.
– Найди его, – сказал Тирион. – Найди, пока кто-нибудь другой не нашел.
Арья
Копаясь в огороде покойника, она услышала пение.
Арья замерла, недвижная как камень, зажав в руке три тощие морковки. При мысли о Кровавых Скоморохах и людях Русе Болтона по ней прошла дрожь. Так нечестно. Особенно теперь, когда они наконец добрались до Трезубца и думали, что опасность почти миновала.
Только с чего Скоморохи стали бы петь?
Песня разносилась вверх по реке из-за маленького пригорка на востоке.
– В Чаячьем городе девушка ждет, хей-хо, хей-хо!
Арья встала с морковками в руке. Похоже было, что певец идет по дороге вдоль реки. Пирожок в капусте, судя по выражению его лица, тоже услышал. Джендри спал в тени сожженного дома и не слышал ничего.
– Жди и надейся, твой милый придет, хей-хо, хей-хо!
За тихим плеском реки Арье, кроме голоса, послышались и звуки арфы.
– Слышишь? – хрипло прошептал Пирожок, прижимая к груди кочан капусты. Идет кто-то.
– Буди Джендри, только без шума, – велела она. – Потряси его. – Джендри просыпался легко в отличие от Пирожка, который без пинков и криков не поднимался.
– За годы разлуки любовь наградит, хей-хо, хей-хо. – Песня с каждым словом становилась все громче.
Пирожок бросил капусту.
– Надо спрятаться.
Хорошо бы, вот только куда? Сожженный дом и заросший огород торчат на самом берегу. У реки растет несколько ив, а внизу, на отмели, – тростник, но дальше место совсем голое. Не надо было им выходить из леса. Это голод их оттуда выгнал – захотелось овощей набрать. Хлеб и сыр, украденные из Харренхолла, вышли еще шесть дней назад.
– Уведи Джендри и лошадей за дом, – распорядилась Арья. Часть стены уцелела – авось двое мальчишек и трое лошадей сумеют за ней укрыться. Если только лошади будут вести себя тихо, а этому певцу не вздумается порыться в огороде.
– А ты?
– И спрячусь за деревом. Может, он там один. Если привяжется, я его убью. Иди!
Пирожок ушел, а она бросила морковки и вытащила из-за плеча краденый меч. Она носила его за спиной – он был сделан на взрослого мужчину и чиркал по земле, если повесить его на пояс. А уж тяжелый какой! Арья вспоминала свою Иглу всякий раз, как брала в руки эту неуклюжую железяку. Но все-таки это меч, которым можно убить – этого достаточно.
Легко ступая, она укрылась за стволом старой плакучей ивы на повороте дороги, вдавив колено в илистую, поросшую травой почву. «Старые боги, – молилась она под звуки песни, – древесные боги, укройте меня, и пусть он пройдет мимо. – Но тут одна из лошадей заржала, и песня оборвалась. – Он слышал – но, может быть, он там один, а если нет, то ведь они могут так же бояться нас, как мы их».
– Слыхал? – спросил мужской голос. – Там за стеной кто-то есть.
– Точно, – ответил другой голос, пониже. – Как по-твоему, Лучник, кто это может быть?
Стало быть, их двое. Арья прикусила губу. Она не видела их из-за ивовых ветвей, только слышала.
– Медведь. – Третий голос – или это снова первый?
– На медведе мяса много, – сказал бас, – и сала тоже, по осени. Если правильно приготовить, очень вкусно.
– А может, там волк. Или лев.
– На четырех ногах или на двух?
– Да какая разница.
– И то верно. Что ты хочешь делать с этими стрелами, Лучник?
– Пущу парочку поверх стены. Тогда тот, кто там затаился, мигом выскочит, вот увидишь.
– А если там какой-нибудь добрый человек прячется? Или женщина с грудным дитем?
– Добрый человек вышел бы и показался – это только разбойники прячутся.
– И то верно. Ладно, стреляй.
– Не надо! – крикнула, вскочив на ноги, Арья и выставила вперед свой меч. Их было трое. Только трое. Сирио и не со столькими бы справился. Может, Джендри с Пирожком тоже придут ей на подмогу. Правда, они мальчишки, а эти взрослые.
Мужчины были пешие и все в грязи. Певца она узнала по маленькой арфе, которую он прижимал к груди, как мать младенца. Небольшого роста, лет пятидесяти, большеротый, остроносый, с редкими бурыми волосами. Одет в выгоревшее зеленое сукно со старыми кожаными заплатами, на поясе связка метательных ножей, за спиной топор лесоруба.
Другой был на добрый фут выше и походил на солдата. У него на кожаном с заклепками поясе висели длинный меч и кинжал, на рубаху были нашиты перехлестывающиеся стальные кольца, голову покрывал черный железный, конусом, полушлем. В косматой бурой бороде прятались плохие зубы, но больше всего в глаза бросался желтый плащ с капюшоном. Толстый и тяжелый, с пятнами от травы и крови, подпаленный внизу и залатанный замшей на правом плече, этот плащ придавал своему хозяину сходство с какой-то огромной желтой птицей.
Последний из троицы, молодой парень, был тонок, как его лук, но не столь высок. Рыжий и веснушчатый, он имел на себе нагрудник с заклепками, высокие сапоги и кожаные перчатки без пальцев, а за спиной у него висел колчан. Шесть стрел с серым гусиным оперением торчали в земле перед ним, как маленькая изгородь.
Все трое смотрели на Арью, стоящую посреди дороги с мечом в руке. Наконец арфист дернул одну из струн и сказал:
– Мальчик, положи-ка свой меч, пока не порезался. Он чересчур велик для тебя, и потом, Энги успеет пустить в тебя три стрелы, прежде чем ты до нас доберешься.
– Не успеет. И я девочка, а не мальчик.
– В самом деле? Виноват, – поклонился певец.
– Идите своей дорогой. Просто ступайте мимо, а ты себе пой дальше, чтобы мы слышали, где вы. Уходите, и я вас не трону.
– Лим, ты слыхал – она нас не тронет! – засмеялся рыжий лучник.
– Слыхал, – басом ответил здоровяк Лим.
– Дитя, – сказал певец, – положи меч, а мы отведем тебя в безопасное место и накормим. В этих краях водятся волки, львы и твари еще хуже этих. Негоже маленькой девочке бродить здесь одной.
– Она не одна. – Джендри выехал из-за дома, а за ним Пирожок с ее лошадью в поводу. Джендри в своей кольчуге и с мечом казался почти взрослым и весьма опасным, Пирожок оставался Пирожком. – Делайте как она говорит и оставьте нас в покое.
– Двое да трое, – нараспев произнес певец, – все, что ли? А кони-то у вас славные – где вы их украли?
– Они наши. – Арья пристально наблюдала за ними. Певец заговаривает ей зубы, но опасность заключается в лучнике. Если он выдернет стрелу из земли…
– Может, назовете свои имена, как честные люди? – спросил певец.
– Я Пирожок, – тут же выпалил Пирожок.
– Тебе подходит, – улыбнулся певец. – Не часто встретишь мальчика с таким вкусным именем. А друзей твоих как звать – Окорок и Голубенок?
Джендри хмуро посмотрел на него с седла.
– С чего мне называть вам свое имя? Ваших-то я пока не слышал.
– Ну что ж: я Том Семиручьевский, называемый чаще Томом Семиструнным или Томом-Семеркой. Этот верзила с черными зубами – Лим, прозванный так из-за своего лимонно-желтого плаща и сам кислый, как лимон. А паренек – это Энги, или Лучник.
– Теперь говорите, кто вы такие будете, – громыхнул своим басом Лим.
Арья не собиралась говорить им свое настоящее имя.
– Хотите, зовите Голубенком – мне все равно.
– Голубенок с мечом, – хохотнул Лим. – Такое не каждый день встретишь.
– А я Бык, – следуя примеру Арьи, заявил Джендри. Она его не упрекала – Бык все-таки лучше Окорока.
Том прошелся по струнам своей арфы.
– Пирожок, Голубенок и Бык. Никак сбежали с кухни лорда Болтона?
– Как ты догадался? – с беспокойством спросила Арья.
– Ты носишь на груди его знак, малютка.
Арья совсем забыла, что у нее под плащом, на пажеском дублете вышит ободранный человек Дредфорта.
– Не называй меня малюткой!
– Почему? – спросил Лим. – Ты ведь и правда маленькая.
– Нет, большая. Я уже не ребенок. – Еще бы: малые дети людей не убивают.
– Это я вижу, Голубенок. Никого из вас нельзя назвать детьми, раз вы служили у Болтона.
– Мы у него не служили. – Пирожок, как обычно, не понимал, когда лучше промолчать. – Мы уже жили в Харренхолле, когда он пришел, вот и все.
– Выходит, вы львята? – спросил Том.
– Нет, и не львята. Мы ничьи. А вы?
– Мы люди короля, – заявил Энги-Лучник.
– Какого короля? – нахмурилась Арья.
– Короля Роберта, – ответил Лим.
– Этого старого пьяницы? – презрительно бросил Джендри. – Да он же помер давно, его вепрь запорол – это все знают.
– Да, парень, к великому нашему сожалению, – сказал Том и взял на своей арфе печальную ноту.
