За чаем Алёна спросила у Вити:
– Что у вас за соседи по коммуналке?
– Обыкновенные соседи, такие же, как и я. В одной комнате – еврей с сожительницей, другую всё никак продать не могут, никому у нас не нравится…
Хозяин перед расставанием всё-таки просил чиркнуть данные судебного дела на бумаге и обещал выяснить, можно ли что-то изменить.
– Вам кажется, что дело прошлое, но жизнь по-всякому поворачивается, лучше не иметь груз судимости за душой, тем более ложный.
– Ну, хорошо, дело пересмотрят, допускаю, найдут перегибы – и что, брата сажать? Я не пойду на это, хоть он и подлец.
– Молиться за него надо, – впервые за вечер подала голос Катя. – Правда, правда. Об умягчении злых сердец, и акафист подобрать. Давай, Витя?
– Я… не готов. Ненависти, слава Богу, нет уже. Но молиться? Честно, Катя, только такие чистые души, как ты, могут так быстро и по-христиански реагировать, а у меня самого в душе куча тараканов – не могу за него пока молиться.
– Честный ответ, – поставил точку Максим.
* * *
На улице смеркалось. Витя стал благодарить за ужин и прощаться.
– Подвезу тебя, – сказал Максим, – чтобы Кате не ехать.
Девушка сделала вид, что рада, хотя хотела сама поговорить с Витей. Друзья сели в машину Макса.
– Наконец-то мужик за рулём, – улыбнулся Витя.
– Ха!… Тебе-то, небось, самому хочется?
– Катя предлагает, когда права восстановлю, сделать доверенность на её Ford, но я не уверен, что такая идея мне по душе.
– А ведь ты Катюшке нравишься – не спорь. Я заметил, как она смотрит на тебя.
– Серьёзно?.. Тогда мне пора сматывать удочки. И поскорее.
– Ничего, девчонкам полезно влюбляться.
– В моём случае ничего полезного нет, придётся кое-что рассказать, а не хочется.
– О чём?
– О ком. О бомжихе, например – кстати, хорошая баба, за собой следила, как могла, даже духи имела.
– О!
– Флаконы выбрасывают, а она туда капнет денатурата – всю вонь перешибает… Она меня девственности лишила.
– Кате об этом лучше не знать.
– В том-то и дело… А после – Краля соседа. Мы с ней по пьяни такие фортеля выделывали, что даже кровать сломали – впрочем, мы и без кровати обходились…
– И этого лучше не говорить.
– Эх, Максюта, разве я мог предположить, что Катю встречу, что пить брошу?
В понедельник после работы девушка забрала Витю, они поехали подавать заявление в ГИБДД на восстановление прав, потом пошли в парк, благо погода стояла на удивление тёплая и сухая.
– Хороший у вас дом, Катюша, да семья отличная.
– А я тебе говорила, чтоб ты не боялся. Знаешь, сколько они с Максимом пережили?
– Знаю, он рассказывал.
– Я и то не всё знаю, вечно скрывают, словно от маленькой.
– Не дуйся! Зато обо мне теперь всё знаешь. Ну, или почти всё – на пикантных подробностях не стал акцентироваться, поберёг вашу дамскую стыдливость.
– Ты молодец, не побоялся перед моими душу открыть. Мама сказала, что ты как лев.
– Кто?
– Ну, лев, сила в тебе типа скрытая.
– Брось. Я всегда был слабовольным. Таким и остался.
Они подъехали к Витиному дому, ещё разговаривая, когда увидели выскочившую из подъезда растрёпанную Риту в тапочках и наброшенной куртке; она металась, не зная, куда бежать.
– Извини, но что-то случилось, – сказал Витя, вылезая из машины.
Секунду подумав, Катя отправилась за ним. Рита, увидев соседа, бросилась к нему и истошно завопила:
– Витенька, дорогой, родной, любимый, помоги!
– Что случилось? – он деликатно пытался освободиться от женских объятий.
– Мойше плохо! Вдруг как упал, захрипел, глаза закатил – страх какой! Я боюсь, Витенька, вдруг он умер?! Помоги! Не знаю, что делать? Хотела в скорую звонить, а перепужалась, адрес вспомнить не могу. Я – к соседям, их дома нет, и тебя нет. Что делать? Как я одна буду? Витя, ты ж меня к себе возьмёшь? Возьми меня обратно, Витенька, я ж тебе борщи варить стану и бельишко стирать, и квартиру намою, а пить я совсем мало буду…
– Уймись, Рита, Мойша ещё выкарабкается. Скорую надо вызвать. Где твой телефон?
– Я ж его с испугу где-то бросила!
– Катя, разреши твоим воспользоваться?
– Да, пожалуйста.
Витя вызвал скорую, назвал адрес.
– Ты езжай домой – видишь, какая заварушка получается…
Катя бросила взгляд на вцепившуюся в Витин рукав жалко улыбающуюся Кралечку, покраснела и вернулась в машину.
Соседи зашли домой. Скорая приехала, Мойшу забрали, а Рита выла и визжала на всю квартиру, висла на Вите так, что ему пришлось пихать её голову под струю холодной воды и укладывать в постель. Он устал от суматохи и, вернувшись к себе, не мог уже думать ни о чём; донося голову до подушки, только успел усмехнуться: «Ну, и лев…» и мгновенно заснул. Утром, уходя на работу, растолкал Кралечку, велел ей съездить в больницу, разузнать о сожителе.
* * *
После учёбы Катя обычно успевала заезжать домой, чтобы собрать перекус для Вити. Свой автотранспорт – это удобно. Уж после этого она ехала до Андреевой больницы, где он работал. Она умывалась, хорошо расчёсывалась, иногда переодевалась потому что хотела понравиться другу, но он никогда будто не замечал этих попыток. Кате казалось всё напрасным – ну, обыкновенная она, что поделаешь… Витя сел в машину, посмотрел на неё, улыбнулся. Катя налила чай, достала бутерброды с «Краковской» – знала, он любит такую.
– Максим всё купил, что ты велел. Автомобиль дома оставил, на отцовской пока колесит, так что я могу тебя отвезти, если хочешь. Максима, правда, дома нет, он вечером работает, но можно и без него попробовать. Кстати, эстакада у него установлена.
– Хорошо, поехали.
Катя нажала на газ, машина дёрнулась.
– Опять спешишь.
– Прости, глупая привычка… Как дела у твоих соседей?
– Что с Мойшей, пока не в курсе, а Рита истерила, пришлось голову под холодный кран пихать, потом успокоительные капли давать, в кровать укладывать.
– А-а-а…
– Что «А-а»? Да! Любовница она моя бывшая! – Витька отвернулся к окну и чуть слышно выругался. – Я ведь ничем не лучше её и Мойши… Две их у меня было: бомжиха и Рита…
Катя молчала, замолчал и Витя. Так доехали до района Прудово, где жил Максим с семьёй.
– Надо позвонить – нам откроют, – они вышли из авто.
– Тут красиво.
– Да, это дедов дом. Он ведь считался партийной элитой, жил шикарно.
– Жив ещё?
– Мы даже не знаем. Когда бабушка умерла, деда всё, что имел, перевёл в наследство и уехал в неизвестные края, сказал, когда умрёт, нам сообщат. Пока никаких известий нет, папа очень переживает, – почему-то Кате очень хотелось рассказать Вите всё о своей семье, поделиться самым дорогим.
– Теперь этот особняк – Максима?
– Ещё Димы, они вдвоём наследники, но Дима только из уважения к деду не отказывается, он ведь и без того не бедный.
– Да уж, Максим родился баловнем судьбы и… женщин.
– Конечно, он очень красивый, не то, что я…
– Ну, что ж такое на свете делается?! Сколько я ещё буду эти бредни слушать?! Мужики ослепли, что ли?!
– Почему ослепли?
– Да потому, что сокровище не видят – такую девушку, которую целовать и целовать надо. Придётся мне, – Витя осторожно притянул к себе Катю одной рукой, другой провёл по волосам и поцеловал в губы, потом ещё, нежно, ласково. Они замерли возле машины на фоне леса перед забором и не знали, что это то самое место, где Алёна видела падшего Максима, но всё становилось неважным, потому как счастье навалилось на обоих. Хотелось, чтобы эти минуты никогда не заканчивались.
Катя уверяла себя: «Он просто пожалел меня, видя, как откровенно бегаю за ним. Отчего ж не поцеловать? И пусть. Пусть больше ничего не последует. Но я смогу вспоминать эти поцелуи всю жизнь и не выйду замуж ни за кого другого, только б сиюминутное счастье длилось подольше!». Она настолько увлеклась собственными ощущениями, что не заметила, как Витя, устав сопротивляться, обрёл в Кате трепетное и волнующее чувство, не имеющего отношения к похоти и откровенному сексу, которым он мог заниматься только спьяну. Витя хотел показать, что с поцелуем их отношения переходят в иную фазу, потому как Катя теперь его, и он её уже никакому хахалю не отдаст, но она не поняла.
Нацеловавшись до взаимной ошалелости, они, наконец, позвонили, и их впустили. Витя пошёл к «старушке», а Катя – в дом, приготовить перекус. Сноха как раз покормила малышку и отдала её няне, чтобы та уложила спать ребёнка на свежем воздухе. Второй ребёнок – сын Петя – с папой на тренировку не поехал, потому что осопливел, он гулял во дворе. Вскоре обнаружил у машины дядю, остановился в задумчивости неподалёку. Они познакомились, мальчику удалось даже потрогать инструменты. Петя внешне походил на папу и, понятно, уже стал баловнем, но царапина на лбу, взъерошенные волосы и разные башмаки на ногах скрашивали впечатление избранности.
Сноха Лена, родив сына, успела поработать доктором. Максим сперва не мог поверить, что у него нормальный ребёнок, даже плакал от благодарности Богу. Вторая беременность протекла тяжелее – девочка родилась слабенькой и болезненной. Все за неё очень переживали, но она выправилась. Совсем здоровой она не стала, но угроза жизни ушла. Почему-то именно после вторых родов женщина приобрела округлость и вес, а также красоту, которая бывает только у любимых жён и матерей. Её обновлённая внешность привела мужа в восторг, проявившийся в избытке нежности. Меньше, чем через год Лена опять забеременела и с философским спокойствием отходила нужный срок. Девочка-богатырочка по рождении съездила папаше кулаком по носу, чем завоевала его сердце, вернее, те остатки, что ещё не были отданы жене, матери, сёстрам и дочке бесповоротно и на всю жизнь. Сердцеед-женолюбец страдал от того, что не мог решить, кого же из родных любит сильнее.
Лена встретила Катю на кухне, сразу обратив внимание на её блестящие блуждающие глаза и пунцовые щёки. Наверно, потом со смехом расскажет Максиму, что его сестра ничего не слышала и не видела, всё роняла, путала: яичница сгорела, в картошке оказался сахар, так что пришлось хозяйке самой готовить ужин для гостей, благо дети пристроены по няням и дядям. Витя оказался не столь рассеянным, машину чинил, как нужно, но и у него по лицу блуждала улыбка.
Гостей покормили. Витя сказал, что на днях приедет ещё часа на три поработать, а Катя – что привезёт его, и они отбыли.
Сев в машину, девушка вознеслась на вершину своего великодушия и обрела там необходимую для объяснения смелость:
– Витя, я должна кое-что уточнить. Спасибо, что ты меня поцеловал, но я хочу, чтобы ты знал: это никого ни к чему не обязывает. Я всё понимаю. Ты сделал шаг навстречу из жалости – я обещаю не ждать большего. Пусть между нами останется всё по-прежнему.
Катя горда собой: она поступила правильно и благородно, даже слезу не пустила, но Витя вдруг побледнел, стиснув зубы.
– Хорошо, пусть будет так, – единственное, что сказал Витька за всю дорогу. Потом он быстро попрощался и ушёл, но Катя ничего не заметила, лишь хвалила себя за мужество. Она решила больше не молиться за друга: «Сколько можно, в самом деле?». Вечером легла спать с чувством выполненного долга.
* * *
Витя поднимался в свою квартиру с привычным когда-то чувством обречённости, словно с жерновом на шее. Почему он не ушёл от Кати сразу? Отперев дверь, наткнулся на пьяную Кралечку в распахнутом халате на голое тело. Она схватила его за руки и попыталась прижаться; сквозь нечленораздельные причитания пробивалось:
– Боюсь одна… Ты же меня не оставишь… Я же не чужая…
Витя подумал: «Вот оно, и думать не надо – бери! Только напейся сначала, а то стошнит». И спросил:
– Что с Мойшей? Ездила к ему?
– Ездила… Жив… Только эта у него… Как его?… Пара… Пара золиловало.
– Парализовало?
– Да, всю л… левую сторону, и правая рука плохо действует… И не говорит почти.
– А врачи…? Что обещают?
– Забирать надо домой и ух-ухаживать, а там к-как п-плучится, – Краля посмотрела на Витю когда-то красивыми, а сейчас налитыми кровью глазами и пьяно зашипела, хватая за руку. – А я же не могу, не могу одна, мне же надо – ты-то понимаешь?
Он понимал. Понимал, что уже не сможет. После того, как целовал Катю, уже не сможет. Даже если напьётся.
– Нет, Рита, нет! Возьми себя в руки! Ты должна ухаживать за Мойшей. Мы заберём его, ты станешь ему любящей женой, станешь мыть, кормить, жалеть, стихи читать.
Женщина в ужасе отшатнулась, лицо её искривилось, она побежала в комнату, как в убежище, и, закрывая дверь, крикнула:
– Он же почти труп, а лет двадцать протянуть может! Кому я потом нужна? Ни за что! Ты меня не возьмёшь, другие найдутся!
Витя зашёл к себе, внутренности пекло, во рту пересохло, каждая клетка тела жаждала спасительной огнедышащей жидкости, но её не было. Не было и крещенской воды. В глазах померкло, бездна тянула к нему свои когтистые лапы. Он никому не нужен, даже Катя от него отказалась. Ноги подкосились, словно перерубленные, он рухнул на пол, заскрипел зубами и завыл: «Надо срочно бежать в магазин, ведь есть деньги, хватит и на бутыль, и на другой, и на третий, и на закуску. Но не дойти – ноги „перерубленные“, лучше – к Крале, у неё есть всё, что нужно. Тёплое, рыхлое, пышное, пьяное тело и горячительная бормотушенька, которую Мойша тащит. Точнее, тащил откуда-то бидонами».
Ноги дрожали, руки взмокли, зубы лязгали, но он добрался до соседской двери и рванул её на себя – они никогда не запирались друг от друга. Крали не было. Её не было ни в ванной, ни на кухне. Ушла, сбежала, а он не слышал! Взревев, Витька бросился к шкафам и серванту: бормотухи не было. Нигде! Пошатываясь, вернулся к себе. До магазина не дойти в таком состоянии. Нутро жгло и жгло, его будто скрючило и опять швырнуло на пол, на который он рыгал с перепоя два или три года назад, и который кропил святой водой несколько дней назад. Подняв остекленевшие глаза и не имея сил вспомнить, где у него лежит Евангелие и бумажная иконка, прохрипел откуда-то из глубины гнилого нутра:
