Взрыв. Вспышка черного пламени, по которому волнами перекатывались неясные волны, что-то означавшие, медленные, тяжелые. Грозные.
Перед мысленным взглядом Ката всплыло лицо Антона Шамаева. Теперь он знал о нем все – каким он был до Черного Дня, конечно, плюс данные разведки порчей.
Порчей?
Это слово больше не подходило. Оно мешало. Царапало язык, если пытаешься его произнести, и растекалось полынной горечью по рту. Питомцев.
Черная точка сознания подпрыгнула, как мячик, и пронзила бетонные перекрытия. Иглой прошила пространство, не отягощенная ниткой, и вонзилась в небеса. Ни вечные облака, ни зимняя хмарь нисколько не мешали стать равным низким звездам, глянуть сверху на землю, подобно одной из них. Свет никуда не делся, но и не мешал теперь смотреть на черную кляксу Воронежа с высоты нескольких километров.
На разрушенные нити мостов, развалины домов и синее тошнотворное сияние водохранилища.
Множество алых точек обозначало, вероятно, людей, но как ни старался Кат, он не смог разобрать – кто они. Кто из них кто.
* * *
Ираида Зосс мрачно смотрела на паутину графиков на экране. Процесс в середине, но результаты… Великая Сфера, почему с этим парнем всегда все не так?! Вот и сейчас – инициация происходила по графику, первичные слои стерты, но при этом аномалия налицо.
Кем он выйдет из приемной камеры? Питомцем? Или чудовищем, сохранившим человеческое, но познавшим высший разум?
Она махнула рукой, и к дверям камеры А-трансформатора подтянулись трое порчей с автоматами наизготовку. Нечасто, но бывает и так: выходящего адепта проще уложить на месте. Дешевле выйдет с точки зрения прагматичности, хотя их и мало. Их всех слишком мало.
Тихо звякнул зуммер нештатного течения процедуры. Вся аппаратура была спроектирована профессором, этот звоночек – уже из ее собственных изобретений. Ираида понимала свою бездарность по сравнению с бывшим начальником и кумиром, но и она все-таки технарь, уж по мелочи доделать установку смогла.
– Нештатная мозговая активность, – промелькнуло в голове. Кто-то из девочек напомнил, у этих имен не было никогда. Да и она свое забыла. Почти забыла…
– Завершим инициацию, – отдала Ираида мысленный приказ всем. И стала ждать.
* * *
Свет оставался белым, но теперь где-то на краю остатков сознания пролегла темная полоска. Незаметная для глаз – да и не ими Кат сейчас видел происходящее. Он просто знал, что она есть. Где-то. Возможность вероятности. Именно эта полоска и осталась им, настоящим, а вот все остальное…
– Мы слышим тебя, – сказал кто-то в пустоте над мертвой землей.
– Я слышу вас. Я знаю путь и верю в цель.
С кем он говорил? Опять же неведомо.
– Мы – это Гнездо…
– А Гнездо – это мы! – неожиданно уверенно ответил Кат.
Что-то звонко лопнуло над головой, как разбитая со зла бутылка. Его окатило ощущение общего сознания, больше не делящегося на отдельных людей. Струя кипятка, окончательно размывшего болтавшийся в стакане кусочек непрочного ноздреватого сахара. Он стал частью вселенной, а она вошла в него, закрепилась, пропитала воспоминаниями, знаниями и мыслями каждого из питомцев.
Теперь он знал устройство установки.
Видел конструкцию Гнезда – от спрятанного очень глубоко реактора, к которому вела лестница со множеством дверей-перемычек на поворотах.
Он слышал, как поют птицы над живой еще землей, как щурятся люди от солнечного света, не закрытого этими долбаными облаками.
Знал вкус мороженого и ощущения женщины во время секса.
Как это бывает, когда ты встаешь с раскаленного песка, потягиваешься и бросаешься в кажущуюся ледяной воду, в которой нет ни следа радиации.
Как шить и говорить по-английски, водить трамвай и покупать билеты на самолет, смешивать лекарства и гулять с собакой – обычной глупой шавкой, метящей встреченные по пути столбики. Не мортом.
Впрочем, теперь он знал и происхождение самих мортов и совов. Вот уж никаких секретов, откуда они взялись – из соседней камеры, из S-трансформатора. Теперь постепенно их найти и уничтожить – и его личная задача. Так положено. Этого требует Сфера. Он впитал все знания всех питомцев и взамен отдал им свои.
Не было только эмоций. Все телесные воспоминания оставались обычными фактами, зарегистрированными мозгом и аккуратно сложенными в шкаф «Былое» на дальние полки. Они не радовали и не сердили, не вдохновляли и не служили препятствием для жизни дальше.
Они просто имели место быть.
* * *
Говорить вслух необходимости больше не было.
Ираида посмотрела на опустивших оружие питомцев, отходящих от двери камеры трансформатора. Потом на графики. Черт ногу, конечно, сломит: в такие вот моменты ей особенно остро не хватало профессора. Вникнуть. Разобраться. Скрипучим голосом вынести вердикт – что, собственно, произошло на этот раз.
С одной стороны, все ясно – инициация состоялась, характерные изменения работы мозга есть: стерты изначальные слои, утрачен эмоциональный круг. Масса мелких деталей, такое не подделать. Потенциальный питомец стал реальным, да и пополнение банка воспоминаний и умений состоялось. Если бы она могла ходить, то хоть сейчас изобразила бы пару приемов борьбы из арсенала Базы-2. Или открыла бы без инструментов банку тушенки, легко и привычно.
Если бы она могла ходить…
При этом некая невнятная аномалия тоже проявилась. Вот эта кривая не туда, и пиковые значения смещены. Не по ее уму это, увы, но так. Не разобраться. Остальные питомцы и вовсе не специалисты, ей они не помощники в этом деле. Их знания о процессе – копия ее навыков, эхо от эха профессора.
– Выключайте установку, все получилось, – услышал каждый из них, считая и Ката.
Бывший сталкер неторопливо встал, потягиваясь. В одном ему не наврали точно – он словно преодолел болезненный кризис, организм снова стал верным помощником, а не затаившимся врагом. Опухоли не пропали, но он откуда-то знал, что их рост остановлен, а новых не будет.
Великая Сфера не только меняла разум, но и помогала ему лечить тело. С того света не вернет, да и искалеченным ногам Ираиды не поможет, но определенные способности к регенерации тканей появились.
А еще ощущение, что так и было всегда, настолько плотно переплелись полученные умения с собственными – не разделить, не разрезать.
А вот по поводу Фили ему соврали. Она жива. Правда, этот факт не вызвал прилива радости. Вообще ничего не вызвал. Еще один факт из бесконечной копилки таких же.
Кат глянул на угасающие сферы вокруг, на темное пятно неработающего шара. Зачем он это сделал? Неизвестно.
Не имеет значения.
Пустой факт из числа бессмысленных человеческих поступков, копаться в которых ему больше нет причин. Он перестал быть человеком, он стал частью целого, и это – без эмоций, просто как зимний костер в убежище – грело.
Теперь все стало правильным. Только теперь.
Он закинул за спину рюкзак и пошел к уже приоткрытой механизмом двери. И только тонкая черная полоска где-то на краю сознания, на узкой границе между жизнью и смертью, билась слабым пульсом, храня нечто от него прежнего.
Пусть там и остается, в его новой жизни от нее нет никакого толку.
5. Научные споры
– Кнутов без сознания! Срочно медиков и… гасите уже свой коллайдер. Не до экспериментов. Бардак, а не научное учреждение особого, между прочим, режима. Высшей, мать вашу, секретности!
Васильев нервно почесался. Какие уж здесь пляжи и пиво – подчиненные ему ученые пошли вразнос. Собаковод этот спятил, похоже, а ведь были и раньше симптомчики. Лучше бы они пили, что ли…
Хотя нет. Если б пили – вообще все разнесли бы к чертям.
Поднялась суета. Дежурный врач из медблока, торопя двух лаборантов с носилками, под мышки вытаскивал из приемной камеры А-трансформатора обмякшего Кнутова. Обмочился, похоже, мученик науки – вон мокрый след по полу тянется за подошвами.
Профессор, не обращая внимания на пострадавшего, что-то втолковывал Ираиде, та кивала, поглядывая на приборы. Из приоткрытой двери своего кабинета выглянул Шварцман – кабинка энергетика традиционно отдельно от общего зала. Что на ракетной базе, что у этих… мозгоправов. Военные традиции, святое дело. Даже если не нужно.
Особенно когда совсем ни к чему.
– Реактор в норме. Но вот график потребления энергии – нештатный, – сообщил он. – Надо бы запустить проверочный цикл.
Профессор очутился рядом с начальником и, нависая над ним, тощий как цапля, размахивал руками:
– Товарищ полковник! Нельзя останавливаться сейчас, в этот момент! Мы на пороге грандиозного открытия…
– А я думаю – надо прекращать, – буркнул начальник. – До выяснения. Сейчас безопасник утихомирит вашего зоолога, собачек в клетки вернут, тогда и подумаем. Опять же лаборант без сознания.
– И я думаю – опасно! – процедил со своего места Шамаев. Несмотря на вентиляцию, лысина у него вспотела и отсвечивала в холодном свете ламп. – Мою часть эксперимента требую отложить. В полном объеме вы мне действовать не позволяете, к чему тогда полумеры? Опять же на досуге пересчитаю цепи подключения, тогда и…
– А срыв графика? Что нам скажут в Москве?! К тому же – все живы, нет причин беспокоиться. – Профессор Веденеев обернулся в поисках поддержки к Ираиде: – Товарищ Зосс! Вы-то меня поддерживаете?
– У нас тут что, диспут, блядь?! – взревел вышедший из себя полковник. – Да я задницей отвечаю за все происходящее! А у вас явные недоработки! Я сам кандидат технических наук, не где-либо там. Понимать умею.
Профессор Веденеев пожал плечами. Ираида молча кивнула. Вроде как поддерживала, но и гнев начальства на себя переключать не стремилась.
– Жить будет, – сообщил на бегу врач, сопровождая носилки с Кнутовым к лифту. – Обморок, не больше. Потеря сознания, сосуды вон в глазах полопались. Перегрузка там, в камере, возникла, не иначе.
– Держите меня в курсе, – буркнул полковник. – По мере поступления информации.
Грузовой лифт увез пострадавшего в медблок, пассажирский не возвращался. Полковник набрал с пульта пост охраны, послушал тишину и снова выругался:
– Бардак! Одного психа остановить не могут. Еще и не отзываются…
Переключился на караулку, снова нервно почесался. Что-то сердце давит который день…
– Васильев. Что у вас там творится? Пост молчит… Какие трупы? Че-е-го?! Код «Орхидея», личный состав в ружье!
Начальник выдернул из пульта мастер-ключ и молча бросился к лестнице, плюнув на все: на вопросы Веденеева, что-то пытавшегося сообщить энергетика и остальную суету в зале управления. Только дверь хлопнула за скрывшейся начальственной задницей.
Которой он за все отвечал.
– Падение мощности, – уныло повел носом Шварцман. – Жду указаний.
– Антон Сергеевич, – вкрадчиво спросил профессор у Шамаева. – А если я разрешу сразу обе стадии вашего исследования? Тогда согласитесь?
Лысый внимательно посмотрел на Веденеева:
– Искушаете?
– Предлагаю.
– Но мощности без ключа может не хватить, а полковник явно не в духе.
Профессор рассмеялся. Слышать это было по меньшей мере странно – сухой, больше напоминающий икоту, дробный смешок довольной собой цапли.
– Антон, ну вы как ребенок, право слово! Да я придумал всю здешнюю аппаратуру. Встроил в нее по требованию Москвы пульты ограничения, под этот самый ключ, но неужели вы думаете, что не предусмотрел обходного пути?! Да не смешите, коллега. Все есть. И для вас я могу подать предельную мощность на установку. Только вот испытатель… Кнутов-то не в форме.
– Сам пойду, – подумав, ответил ученый. – Дело того стоит. Но – сразу обе фазы!
– Не сомневайтесь, – довольно сказал Веденеев. – Ирочка, шамаевскую программу на обе установки. Полный цикл.
Профессор подошел к резервному пульту и набрал на клавиатуре какую-то команду. Шварцман сразу высунулся из кабинета:
– Васильев вернулся? Вижу подтверждение максимальной мощности!
– Исаак Яковлевич, идите работать, – махнул рукой профессор. – У меня есть все полномочия.
Вентиляция взвыла, подстраиваясь к росту мощности установки – синхронно с системой охлаждения; под полом опять что-то вздрогнуло. Ираиде всегда представлялся в такие моменты спящий глубоко под землей великан. Ему нет ни до кого дела, но суетливые людишки беспокоят и мешают.
Требуют поделиться силой, теребя за усы.
Один из лаборантов Шамаева вернулся из медблока, застенчиво встал в сторонке. Для них, помощников каждого из этих неординарных ученых, любая мысль, любые брошенные вскользь слова значили многое. Тем более почетно было присутствовать при экспериментах.
– Реактор в норме. Установка в норме. Мощность ноль восемьдесят два от максимальной.
Ираида говорила неторопливо, глядя на мониторы.
– Зафиксируйте все данные! Все! Я потом разберусь с результатами, – напомнил ей Шамаев.
Женщина кивнула.
Она никогда из их не любила – что нервного Вольтаряна, что этого Шамаева, напыщенного и высокомерного. Ее чувства и к самому профессору были далеки от любви: уважение – да, возможно, преклонение перед интеллектом. Но ничего личного.
Ираида Зосс вообще не любила людей.
После ряда команд с пульта обе камеры, повинуясь мощному механизму, спрятанному в недрах установки, соединились. Стена, их разделявшая, ушла вверх, конструкция из стекол Теслы повернулась, из шара превращаясь в открытую в сторону второго трансформатора полусферу. Кресло испытателя по направляющим отъехало правее, оказавшись в середине объединенной установки.
– В какую дверь? – на секунду замешкался Шамаев.
