1008 год – Саарге, Варанэ
Это было во времена, когда северные земли еще не покрывали бесконечные льды, а снег не смешивался с воздухом. Когда растительность буйствовала густо и богато, а люди жили в мире с природой. История эта не о могучем центурионе, не о бравом воине или бесстрашном зверолове, а об обычном юноше, чья добрая душа и преданное сердце завели своего обладателя в самое жерло краха и разброда. Речь идет о Сирилланде из Варанэ, сыне старой травницы Илвы и охотника Ааберга.
Варанэ – небольшая деревушка на склоне горы Сапмелас саалла, которая насчитывала сорок девять ольфмундов – жителей высокогорья. Тихое мирное место, народ которого выживал за счет ловли зверя, производства сетей и оружия для своих собратьев из прибрежных городков. Жизнь в поселении текла вяло и лениво, как весенний ручеек под коркой растаявшего после долгой зимы снега. Жизнь, не терпящая спешки. Не нуждающаяся в защите, не стремящаяся к совершенству, но запрашивающая определенные дары. Жизнь, которая требует беспрекословного повиновения традициям, установленным так давно, что их истоки затерялись в нитях самой Мировой прялки. Каждый день, неделя, год – новая невинная жертва, принесенная во славу великой Троицы Истинных Богов.
Для ольфмундов охота – не только способ выживания, но и священный обычай, к которому приобщаются все юноши поселения по достижению восемнадцатилетия. Сирилланд знал, что этот обряд не обойдет стороной его, – сына самого искусного зверолова поселка, – но до последнего верил, что ему удастся избежать этой участи. Пока однажды, уйдя с братьями в поле, отец не вручил ему в руки лук.
– Настала пора, мой мальчик. Ты должен проявить себя и сделать подношение Богам.
– Нет… – бледнеет лицо парня. – Я не… еще слишком рано.
– Акмелас решил иначе.
Сирилланд следит за взглядом старика и замечает едва видимый силуэт вдали. Развесистые рога закручиваются полукругом над головой, подобно корням могучего древа. Ветер подымает в высь охапку снега, рассеивая ее пылью прямо на спину горного козла. Юноша чувствует, как под ребрами предательски сжимается сердце. Эта белоснежная шерсть, длинные ноги, грациозный изгиб шеи… Как можно убить подобную красоту? Стоящий позади старший брат не выдерживает и просовывается вперед.
– Давай лучше я это сделаю, пока мы его не потеряли.
Он вытаскивает из колчана стрелу, но мужчина его останавливает.
– Нет, Асбъёрн. Ты уже приносил домой славный улов. Предоставь эту честь Сирилланду. Это будет его первая добыча, как раз к празднику Дагар.
Юноша откидывает за спину длинную серебристую косу и недовольно хмурится, но оружие все же опускает. Подвергать волю отца сомнению не в его привычках, но младший братец едва может разделать зайца, не говоря уже о том, чтоб его собственноручно убить. Хотел бы Асбъёрн посмотреть, как тот завалит целого ибекса17. Стоящий в сторонке Коэргус также выжидающе поворачивается к брату. Похоже, теперь у Сирилла нет выбора. Время, которого он так долго боялся и всеми силами оттягивал, пришло. Он берет отцовское оружие и по его велению натягивает тетиву, направляя острие прямиком на белоснежную спину.
– Ну же, мой мальчик. Давай, не медли.
Ладонь на рукояти дрожит, пальцы сжимает судорожный тремор. Сухожилья от долгого напряжения натягиваются сплошной проволокой, но парень не может заставить себя отпустить оперение стрелы.
– Стреляй, либо он уйдет!
Зверь поднимает на них глаза и бросается в сторону. Сирилланд судорожно втягивает воздух и опускает лук, но заостренный наконечник все же попадает в сердце животного, сбив его с ног одним ударом. Вот только стрела эта принадлежит не ему, а Асбъёрну.
– Я так и знал, что этот слабак не сможет выстрелить, – фыркает он, закидывая колчан на спину, – чуть такого козла не упустили из-за твоей мягкотелости. Если б ты стоял во главе семьи, она бы уже давно умерла от голода!
– Полегче, чего ты? – начинает было Коэргус, но тот его сразу же затыкает.
– Чей бы заяц прыгал. Сам-то последний раз, когда добычу приносил или ты забыл о священном долге мужчин Варанэ?
– Хватит! – обрезает его отец. – Ты и сам-то не пример для подражания. Я сказал тебе подождать, но ты не смог и этого сделать. Твое нетерпение рано или поздно дорого тебе обойдется.
– Я сделал то, что должен был! Мы не могли потерять такую дичь из-за него! – его рука пренебрежительно машет в сторону Сирилланда, который и так под землю мечтает провалиться.
– Я приказал это сделать твоему брату, не тебе, а ты нарушил мое слово. Ступай домой.
На лице Асбъёрна вспыхивает негодование.
– Но…
– Я сказал иди домой!
Парень хватает сумку и бросается прочь, даже не оборачиваясь. Его упрямство и гордыня ни за что не позволили бы ему оглянуться вслед тому, кто его прогнал, не позволив забрать свою охотничью награду.
– Ты тоже, Коэргус.
Золотоволосый юноша склоняет голову и удаляется следом за старшим братом. Старик подходит к Сирилланду, но тот не отводит взгляда от земли. Он не боится перечить старшему в семье или выразить свое мнение, лишь посмотреть в лицо тому, кто возлагал на него высокие надежды, которые он не оправдал.
– Я так не могу… это неправильно.
– Что именно, сын мой?
– Я не понимаю, зачем нужно убивать этих животных, ведь у нас достаточно еды. Мы можем собирать растения, выращивать коренья, фрукты, овощи. У нас есть все, чтоб жить, не причиняя вреда другим.
Мозолистая рука опускается на плечо юноши.
– Ты еще слишком юн, Сирилланд, и не понимаешь, как устроен мир. Мировая прялка прядет свои нити из человеческих жизней, а люди берут энергию от иных существ. Таков естественный оборот вселенского колеса, и избежать этого или изменить не дано ни одному человеку.
Но убеждения Сирилланда сломить сложнее, чем трехвековой ледник.
– Вера ольфмундов учит нас черпать силы от других зверей, при этом поклоняясь рыси. Но чем она лучше остальных? Разве Акмелас счет это справедливым?
– Фаральге, – голос старика дрогнет от хрипа, – мы лишь узлы в рыболовной сети Троицы Истинных Богов. Мы живем по традициям, увековеченным нашими предками, которые передались им от их прадедов. Не в нашей власти ставить под сомнение всемирный устой, даже если он кажется нам несвычным и неправильным. Каждого, кто усомнится во власти Акмеласа, постигнет скорбная участь, и тебе прекрасно об этом известно.
– Лишать жизни тех, кто не может ее защитить, постыднее бесславной гибели. Прошу, не заставляй меня участвовать в этом… Молю…
– Ты чересчур упрямый, мальчик мой, – сжимает плечо парня отец, – а я чересчур стар, чтоб принуждать тебя. Иди своим путем, делая, как велит тебе сердце. Если оно противится против уродования живых существ, не убивай их, а лечи. Делай то, что у тебя получается лучше всего. Мы найдем другой способ почтить Богов, но если это повлечет за собой их гнев, помни, что судьба нашего поселения будет на твоей совести.
И старик уходит следом за сыновьями, оставляя Сирилланда один на один с животным, из которого вытекала жизнь. Юноша опускается перед умирающим зверем на колени, кладет ладонь на вздымающуюся шею, ощутив, как под ней лопаются последние капли кислорода. Он не плачет, не молится, не взывает к Божествам. Что толку? Это ведь произошло из-за них. Из-за их милости люди приносят в жертву живых существ, чтоб спасти собственные шкуры и потешить божественное самолюбие, но на самом деле Боги законченные эгоисты. На жителей Варанэ им наплевать, а бедные сааллы слепо вынуждены им угождать, невзирая на боль утраты и удары несправедливости, которым нет конца. Человеческие горести пролетают незаметно. До них им нет дела, ведь есть те, кто больше нуждается во внимании. В тени Богов людей не видно. И никогда не будет, пока народ не научится стоять за себя. И когда-нибудь Сирилланд будет первым, кто бросит им вызов.
****
Существует какой-то особый вид тишины в местах, где природа господствует над жизнью, а смерть лишается своих прав. Она упругая и полая, как мячик для гольфа со всеми его гранями и впадинками. Глядишь, и звук провалится в один из таких крошечных кратеров, не найдя выхода наружу. Или увязнет в совершенной гармонии. Но Ивейн единственная, кто подмечает прелести высотного мира. Объектив ее фотоаппарата улавливает малейшие колебания цвета, мелькающие посреди белесой пустыни. Правда, подобные проблески бывают редко из-за непроглядной темноты, которая наступает гораздо раньше обычного. В четыре часа дня вокруг уже сгущается ночь, словно остров не подчиняется привычному распорядку. Вершина Сапмелас саалла диктует свои правила, отрезает от путешественников солнце, сгущает блеклые краски, а те, что остаются, и вовсе размывает.
Группа едва успевает устроится на ночлег, как сумрак опускается на их плечи бархатным покрывалом. Тяжелым, густым, будто траурная накидка, наброшенная на голову безутешной вдовы. Радует лишь то, что, несмотря на все трудности, друзья до сих пор вместе. Пачка хлебцев расходится меньше, чем за десять минут. Покончив с ними, Акли берется за миндаль, но Кэт его останавливает, говоря, что нужно экономить запасы. Правда, Аллестер все же не выдерживает и съедает энергетический батончик сразу, чтобы унять тошноту и боль в желудке. Жар огня помогает отогреть заледенелые руки-ноги и хоть как-то скрасить вечер, но обстановка не настраивает на отдых. После шести часов ходьбы под пронзительный вой вьюги тишина звучит для ушей подобно музыке, когда внезапный шелест разрушает воцарившееся умиротворение.
– Ччто этто? – подпрыгивает на месте Аллестер.
Калеб с небрежным видом отдергивает подол куртки.
– Похоже на завывание ветра.
– Где это ты слышал, чтоб ветер вот так завывал? – фыркает Элиот. – Это скорее зверь какой-то.
И правда. Пронесшийся со скоростью света шум напоминал шипение какого-то хищника, только Калеб никогда не слышал, чтоб животное издавало подобный звук. Тонкий, низкий, острый, как кончик ледокола, впившегося в заледенелую скалу.
– Что, если это ледяные тролли? – вжимается в морковно-оранжевую куртку Джаззи. – Вышли на охоту в поисках тепла?
– В таком случае, – потирает затекшую шею Калеб, – с костром у нас ни единого шанса.
– Я лучше сдохну от лап волшебных человечков, чем погашу его!
На утверждение Акли местный лишь многозначительно качает головой.
– Это Владыка учуять наш присутствие. Нашептывать нам скаргейклимдан диир.
«Искушения…» – мысленно переводит Ивейн. А вот, что означает второе слово? Она изучала сааллский задолго до запланированной поездки, но ее познаний недостаточно, чтоб понять все, что говорит местный, ведь у нее вовсе не было практики. Их язык сильно отличается от норвежского, которым девушка владеет почти в совершенстве, а также исландского и других представителей скандинавской группы. И если бы Силкэ не говорил по-английски (хоть и далеко не идеально), они бы, наверное, общались только жестами.
– Вероятно, – аккуратно поправляет перчатки Калеб, – он послабит сеть, когда узнает, с кем связался.
Аккуратность, чистоплотность и педантичность – квинтэссенция поведения Калеба Колдвотера. Ими пропитано каждое его движение: от легкого взмаха выбившегося из-под шапки коричневого локона до постоянного стремления контролировать позицию завязанного на шее шарфа. Иногда кажется, что малейшее скашивание узла на несколько сантиметров в сторону может привести парня в настоящее бешенство, хотя следить за опрятностью в условиях экстремального выживания – занятие глупое и бессмысленное по мнению Ивейн. На самом деле не она одна так считает, но Калеб – сын всемирноизвестного телекоммуникационного магната. За его статус и смазливую мордашку ему многое сходит с рук.
– Чертовски верные слова! Узнаю старину Кэла! – оживленно выпаливает Ак, пихая того в бок. От его возгласа Калеб чуть не глохнет на левое ухо. Особняк Гудменов располагается неподалеку от апартаментов Колдвотеров. Их разделяет несколько домов не менее влиятельных и состоятельных обитателей Нью-Йорка, но иногда поздно вечером Калеб вскакивает на кровати от душераздирающего вопля Акли с другой стороны улицы. Он никогда не задавался вопросом, что творится в его доме по ночам, но вряд ли что-нибудь хорошее.
– Этот крипи сеттинг18 мне вообще не нравится, – тревожится Джаззи, зажав в ладошке разряженный телефон так сильно, словно это поможет зарядить батарею. – Что, если здесь водятся волк?
Блогерша было хочет добавить что-то еще, но ее скрипучий, как несмазанная дверь, голосок прерывает тоненький свист. Он вырастает в воздухе без единого предупреждения и в считанные секунды разносится эхом по горам. Высокий, пустой, переливчатый. Он сливается воедино с ветром, приглушая его шепот. Трубное дребезжание, заунывный вой, стон проклинающего жизнь шакала, который исходит… со стороны местного. В руках Силкэ появилась светлая трубка, извивающаяся под кривым углом, будто мазок под кистью художника. Завиток кверху, закрученный шип книзу, ровный продольный гребень. Что это такое? Ивейн наклоняется поближе, чтоб рассмотреть странный инструмент, издающий столь загадочные звуки. С виду это похоже на флейту. По крайне мере, саалл держит его именно так. К тому же, по всей поверхности свирели, материал которой напоминает слоновую кость, расположены крошечные углубления. Двадцать дыр по десять в ряду. Некоторые мужчина прижимает пальцами, другие – перекрывает щекой.
– Это что еще за чудо? – едва слышно спрашивает Элиот, словно боится нарушить священную церемонию, но никто не отвечает. Взгляды всех, как и уши, прикованы к волшебной флейте, преображающей унылое завывание в сладостную, хоть и жалостную мелодию. Внезапно Иви понимает, что это вовсе не дерево и не кость поет в руках саалла. Это оленьей рог. Девушка достает из защитного чехла фотоаппарат, который всегда держит наготове под курткой, и делает несколько фото. Эти кадры точно украсят ее коллекцию снимков «Прелести северного мира».
Когда мелодия стихает, Силкэ опускает инструмент и обводит присутствующих взглядом.
– Этот песнь отогнать Холод. Теперь вы спать спокойно.
– Вот сейчас это и проверим.
Недолго думая, Акли забирается в палатку и укладывается в спальном мешке, сложив отсыревшую одежду поближе к телу, чтобы та успела просохнуть до утра. Аллестер решает последовать его примеру, когда Кэт неожиданно поднимает животрепещущий для всех вопрос.
– Ты так нам ничего толком и не рассказал о Владыке семи ветров. Самое время для занимательной истории.
– Нэй, – яро качает головой из стороны в сторону Силкэ. – Я не должен его злить. Это мочь плохо закончиться.
– Да брось, – закатывает глаза Калеб – ничего плохого не случится. Сааллам уже давно пора развивать туристический бизнес. К тому же немного осведомленности нам не помешает. В интернете об острове практически ничего не сказано. Лишь то, что он появился гораздо позже Скандинавии, правда, неизвестно как.
– Просим, Силкэ, – взмолился Аллестер, усаживаясь обратно на рюкзак, – поведай хоть малость. Нам всем не терпится узнать аспекты вашего вероучения.
Абориген отводит взгляд в сторону. Делает вид, что рассматривает что-то вдали, хотя кроме одинокого дерева на холме смотреть больше не на что. Кэт медленно наклоняется к нему.
– Ты ведь не хочешь, чтоб мы сами начали рыть информацию? Кто знает, что нам удастся отыскать. Еще введем окружающий мир в заблуждение, и к вам повалят тысячи туристов…
Лицо гида белеет на глазах, хотя казалось, что светлее его кожа стать уже не может. Его передергивает при одной мысли, что Саарге могут заполнить толпы людей. В таком случае вековым традициям сааллов, которые они оберегают много лет, придет конец.
– Это нельзя допустить! Ирке фаалле! Я… ладно, – откашливается он, понизив голос, словно о том, что он собирается им рассказать, не принято говорить вслух. – Эта гора принадлежать могучий хальфнюг – повелитель Холод. Он не есть Бог, но и не быть человек. Он что-то больший, божественный посланник на земля.
Калеб обводит аборигена скептическим взглядом. Как настоящий представитель своего народа, Силкэ имеет неприятную привычку начинать издалека и раздувать рассказ до немыслимо нудных масштабов. С такими темпами возможно, что он вскоре присоединится к дремлющему Аку в палатке.
– Прежде он не быть святой. Он быть грешник, который убить священный олень – прародитель рек и творец природа. Три Бога покарать его за грех, использовать против он сила весь Север, но тот покорить ее себе и стать сяаре.
«Святым» – тут же переводит Иви, прикованная к рассказу местного.
– Он быть грешный, но сила выбрать его. Из-за она Три Боги Севера заключить он в вечный ловушка на остров, где он править много лет. Мы, сааллы, поклоняться он, потому что он сяаре. Не мочь делать иначе. Мы приносить дары, молиться, много работать, и Владыка нас не трогать. Но он все равно превратить Саарге в царство лед. Он…
– …великий и могучий получеловек-полубог, – передразнивает его Калеб. – Повелитель вьюг, Владыка семи ветров, испепеляющий одним взглядом. Да-да. Мы поняли. Нужно смотреть в оба, чтоб грозный Властелин нас не утянул.
Парень ловит на себе неодобрительный взгляд Ивейн и закатывает глаза. Ну в самом деле, сколько можно?
– Он не утаскивать чужаки, – резко погрубевшим голосом добавляет Силкэ. – Эу, нэй. Вы даже не заметить, что он рядом, если он это не хотеть. Он уметь проникать в голова, сбивать с верный путь, узнавать о ваш самый темный страх и заставлять вас ему следовать. Из-за он даже самый добрый житель превращаться в скиильди – чудовище.
– То есть, – уточняет Кэт, – он вселяется в человека? Как демон?
– Нэй, все более сложный, – местный складывает руки на груди. В свете полыхающего костра Иви не может не обратить внимания на его глаза. Уж больно они необычного цвета для приезжих. Левый – голубой, а правый – карий. Гетерохромия. Ивейнджин читала об этом. Чистые племенные сааллы имеют одинаковый окрас радужки. Различие появилось в результате кровосмешения с другими расами. Коричневый оттенок означает, что предки у аборигена были азиатами или европейцами. Зеленый – восточнославянскими народами. Светло-синий тон напоминает об исконно скандинавских корнях жителей острова. Конечно, девушка заметила это и раньше, но старалась не глазеть открыто. Все-таки это неприлично.
– Ччто это? Ты видела? Я… – подпрыгивает на месте Джаззи, указывая пальцем в сторону.
– Ты о чем? – не понимает Кэт.
– Там что-то двигалось. Тень… огромная… Вон там, она скрылась за скалой…
– Я ничего не видела, – всматривается вдаль Кэйтин.
Она хватается за руку подруги, но встретившись с саркастическими взглядами друзей, тут же отодвигается, выдавливая лучезарную улыбку.
– Чилл, Кити. Наверное, показалось.
Рыжевласка принимает беззаботное выражение лица, но тем не менее периодически все же опасливо оглядывается по сторонам. Кэт ненавидит, когда Джазз называет ее «кошачьим» именем, но старается не обращать внимания. Исправлять блогершу так же бесполезно, как пытаться потушить Солнце: только силы тратишь впустую. Джаззи, или, точнее, Вивиан, (как ее зовут на самом деле) всегда говорит и делает то, что первое приходит в голову, и никогда не отступает от своих привычек. Кэйтин не знает, положительная это черта характера или плохая, но однозначно раздражающая.
– Владыка семь ветер, – продолжает рассказ саалл, – мочь меняться, как хочет, чтоб добиться желаемый. Вы никогда не видеть он, если он того не хотеть. Говорить, что человек сходить с ума от один прикосновение Повелитель или шепот. Кто потревожить его дом, никогда не найти дорогу в свой.
– И зачем ему это? – чешет рыжий затылок Элиот. – Ну, там путать людей и все такое?
– Все просто: ирре мале вёй саль финья.
Кэт с Ивейн встречаются взглядами, и блондинка объясняет, что речь идет о похищении души. Иви не на шутку настораживают слова Силкэ, а вот Кэйтин воспринимает все, как страшилку у костра вожатых. Но, несмотря на разницу в восприятии, обе слушают, затаив дыхание.
– Значит, Калиго охотится на людей, – подытоживает Калеб. Звук имени их покровителя, сорвавшийся с губ чужака, обдает местного, словно кипятком.
– Не произносить его имя!
– Не будьте таким суеверным. Это всего лишь слова.
– Слова иметь особый свойство. Они притягивать событие!
Калеб устремляет взгляд в небо, но не отвечает. Прежде всего, потому что не хочет выслушивать пятичасовую проповедь о волшебном свойстве речи. Все эти разговоры о сверхъестественном, конечно, очень увлекательны. Он и сам читал немало загадочных историй об острове: что возле него пропадают корабли, аппаратура дает сбой, а в неестественно густом смоге над горой бесследно исчезают любые авиасудна. Но не стоит откидывать тот факт, что уже далеко за полночь. В такое время мозг гораздо сложнее воспринимает факты и намного легче суеверия, чем, судя по всему, и пользуется Силкэ.
– Может, заткнетесь? Спать ложитесь уже, – выплевывает Акли в отверстие палатки, но поглощенная рассказом Иви его даже не слышит.
– А почему нельзя его называть по имени?
– К Владыка нужно относиться с уважение. Произносить его имя можно, только если вы приносить ему гриифиг… – он осекается, пытаясь вспомнить слово на английском, – то есть дар. Иначе он мочь понять это как насмешание.
– Вернее, насмешку? – поправляет Кэт.
