Ущипнула себя, чтобы ощутить боль. Чтобы отрезвить, заставить сделать шаг назад! Но не могла… Ноги приросли к полу, а Ястреб понял это…
Одним рывком поднялся с кресла, почти вплотную прижимаясь ко мне. И отойти бы…
— Забирай, раз хочешь, — выдохнула и покачнулась, всего на миг коснувшись кончиком носа его щетины. Замерла, вдыхая тепло кожи, наблюдала, как крупный кадык на его шее подрагивает, сдерживая рвущийся рык зверя. — На, бери! Что? Не нравится? Уже не та обёртка, да? Или ты цену сбиваешь? Можешь делать, что хочешь, вот только помни, я и с ценником на лбу буду ненавидеть тебя. Ясно?
Мы дышали в унисон. Соприкасались на вдохе и отдалялись друг от друга на выдохе. Кусала губы, ожидая его реакции.
— Тебе так много позволено, Арина, — вдруг зашептал он, сгребая в пальцах мои волосы. Сжал у корней, перебирал, медленно оттягивая голову назад, то ли чтобы в глаза заглянуть, то ли чтобы прекратить этот наш нелепый телесный контакт. — Ты даже не представляешь, как много тебе позволено.
Смело смотрела в глаза угрозе, мужчине, способному прихлопнуть меня здесь и сейчас.
Но боятся те, кому есть что терять.
А я пустая… Ни прошлого, ни будущего. Грустный джокер из колоды шулера.
— Думаешь, переиграла меня? Сломала алгоритм, двинулась навстречу, вместо того, чтобы убегать, и всё? Считаешь себя пленницей в игре, которую сама себе выдумала. Винишь меня во всех смертных грехах… Но не видишь ты лишь одного, Арина, я всегда побеждаю. Всегда! Однажды у меня выиграли в большой теннис. Не то чтобы я спортсмен заядлый, нет. Я паталогически помешанный на победе маньяк. Месяц с корта не вылезал, пока не взял реванш. Истекал потом, рвал пузыри мозолей на руках, тянул жилы, терял вес… Но сотворил справедливость своего мира. И так постоянно: баскетбол, хоккей, дзюдо, карате… Везде дохожу до пика, после чего становится неинтересно. Я все равно выиграю, даже в игре, правила которой знаешь только ты. Арина, твой главный враг — ты сама. Именно ты делаешь себя слишком интересной целью…
— Ты никогда не выиграешь! — в голосе не было силы, звука, я шелестела, собирая остатки самообладания.
Стоя, прижавшись к его каменному телу, не могла не признавать преимущества его силы. Он был непрошибаем, превосходен. В нём была мощь желания. Крепкого, как терпкий бренди пятидесятилетней выдержки.
— Ты все равно сдашься. Сама…
Пётр никогда не брал силой? Насилие претит его взглядам? У него есть мораль, установки? Почему? Ведь вот я… Брызжу ядом, но даю согласие! Осталось только взять!
Но этого Ястребу мало… Но почему? Потому что всё равно потом убегу, какие бы препоны он ни выстроил на моём пути. Хуже тюрьмы уже ничего не будет. И он это понимает…
Пётр замолчал. Лишь взгляд его стал странный. Расширенные зрачки, гулко бьющееся сердце, лёгкая полуулыбка, тронувшая уголки его губ. Он мог сделать всё что угодно! Ударить, оттолкнуть, унизить…
Но вместо этого он сделал шаг назад. Выдохнул клуб дыма, его губы окончательно изогнулись в усмешке, что стало выстрелом в упор. И он вышел… Вот так просто! Подхватил со стола ноутбук, со всей дури ударил в дверь, а когда створка скрипнула, застыл на пороге:
— Комната в твоём распоряжении ещё на сутки. Если в дальнейшем тебе потребуется помощь, просто скажи начальнице отряда… — и с этими словами он ушел.
Глава 20
Как только Пётр ушел, время ускорило бег.
Бродила по комнате, отсчитывая шаги от одного угла в другой. Здесь все пропахло им! Этот приторный аромат табака, кофе и сладости ванили душили меня с той же силой, что и успокаивали. Он оседал на языке, отравлял мысли, вертевшиеся вокруг его персоны даже против моего желания!
И каждый раз, сопротивляясь им, я закрываю глаза, но вместо темноты и спокойствия вижу кадры…
Его поджарую фигуру, чуть вальяжную, но стремительную походку, резкий, почти колющий взгляд и мягкость движений. То, как он поджимает под себя ногу, то, как смотрит на кончик тлеющей сигареты, напряженно размышляя о чём-то, или как растирает переносицу и разминает плечи…
Всё в вереницу кадров, въевшихся в подкорку, превратилось.
И запах… Этот настырный, преследующий меня запах его кожи: терпкий и одновременно сладкий, с примесью жгучего перца, остающегося на кончике языка, дабы никогда его не забыть. Этот мужчина – ожог. Он уже никогда не сотрется из твоей жизни, как бы ты этого ни хотела.
Расстройство психики! Вот что вызывает во мне этот мужчина.
Я его ненавижу! Это чувство настолько сильное, настолько пекучее, что невозможно унять боль, тревогу, поток воспоминаний. Вот его нет, а я чувствую…
Но при всем при этом он единственный, кто находится рядом, несмотря на сопротивление.
Меня мучил вопрос, ответа на который я так и не нашла за сутки пребывания здесь. Почему он ушел? Ведь я видела в его глазах ярость, негодование!
Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, так почему же не возразил, не ударил? Ведь он мог. Это ему свойственно намного больше, чем просто уйти, когда цель была так близко.
А ещё…
Почему у меня в душе зудит от странного чувства? Почему мне кажется, что я чего-то не замечаю? Не вижу?
Это, и правда, расстройство психики, раз я начинаю проникаться, думать о чувствах этого зверя, не знающего пощады. Он не знает слова «нет», не принимает отказов, никогда не сдается, контролирует всех и вся. Почему я наделяю его чем-то другим, большим, чем есть на самом деле?
Благодетель? Щедрый? Может вытащить меня из этого ада? Тогда пусть сделает просто так! Не в обмен на мои тело, сердце или душу. Пусть просто ослабит свою стальную хватку и позволит вновь ощутить себя живой и не убогой.
Но теперь-то все кончено. Ястреб остался в прошлом, и больше он уже никогда не вернется. Это во взгляде его прекрасно считывалось. Зачем я ему?
И вот я снова одна, под контролем охраны, надзирателей за высоким забором, с вышками по периметру. Можно гулять, можно радоваться звонкам на волю, найти себе жертву, как делает Настасья, чтобы выпустить пар. Но итог один…
Я — осужденная. И пора быть, как все.
— Куликова! — начальница отряда вошла в комнату и громыхнула своей огромной связкой ключей. Она присвистнула, осмотрев довольно приличную обстановку, жадно шаркнула взглядом по столу, заваленному фруктами, сладостями и изысками. — На выход. Твой отпуск закончился!
Я уже была готова. Машинальным движением повязала платок, в последний раз осмотрела уютную комнату, мягкий диван, телевизор, который я так и не включила. Вышла за «надзоркой», мысленно прощаясь с комфортом, о котором уже успела забыть заэти месяцы безнадеги и тотального внутреннего одиночества.
Вот и не стоило мне обратно в это возвращаться. Не зря же нас учат повторять ту скороговорку. Это не для надзирателей, а для себя самой, чтобы раз и навсегда запомнить, что Куликова — это просто осужденная по статье 228, на срок девять лет и восемь, мать его, месяцев…
Никогда не пила, не курила, не пробовала травку ради веселья. Я не прогуливала школу, участвовала во всех активностях, читала запоем, чтобы наполниться разнообразием чужого опыта, переложенного в слова художественной литературы. Но даже в самом завиральном романе никогда не встречалось большего невезения, или даже злого рока, чем тот, что стал моим спутником.
Отец был прав. Он с самого детства говорил, что я – бедовая. Что если что-то и может случиться, то оно произойдёт именно со мной.
— Арина, — Настасья перехватила меня у входа. Женщина курила у дальней скамейки, нервно сбрасывая пепел в урну, и прижимала к груди объёмный пакет. Она почти не касалась губами сигареты, постоянно оборачивалась, нервно хихикала и подёргивала бровью.
— Настасья Павловна? Что случилось? — я кивнула своему конвоиру и вошла на территорию, где можно было вкусить пробник свободы, вслушиваясь в лязг замка за спиной.
— Меня отпускают, Арина. Вот, жду, когда вызовут, чтобы торжественно получить и справку об освобождении и наставление от психолога, — женщина рывком приобняла меня, прижала к себе. — А ты не грусти, Арин. Я знаю, что скоро и у тебя все будет хорошо. Поверь, чуйка у меня на такие вещи.
— Настя, перестань, — я зажмурилась, не позволяя омрачить её радость слезами. Мне будет очень её не хватать.
Прикипела всем сердцем. Я буду всегда помнить наши разговоры. Не те, что по душам и с обязательным вываливанием секретов, а такие объемные, наполненные тоской по книгам, фильмам, прогулкам по лесу после дождя.
Мы только однажды затронули тему ареста, тогда Настасья и рассказала, что когда-то работала в банке, была замужем за сыном его владельца и была счастлива, пока семейка не решила спастись, обвинив её в махинациях.
Наверное, поэтому она понимающе кивала, когда я рассказывала про своё позорное задержание, про мою сумку, что странно сжимал в руках Рустам. Ей всё это было знакомо.
И вот сейчас, глядя в её сверкающие счастьем глаза, я осознала, что как раньше уже ничего не будет. Эта комната, пропахшая хлоркой, эти скрипучие кровати, капающий кран в туалете и ледяная сколовшаяся плитка под ногами… Все эти люди, надзиратели, правила, режим и оковы системы — это и есть моё будущее.
— Ты думаешь, мне стоило согласиться? Да? — прошептала, сжимая её тонкие пальцы. Я никогда не вдавалась в подробности, никогда не изливала ей душу, не рыдала на её плече, но Настасья слишком умная женщина, чтобы не понять, куда я уходила каждый божий день.
— Я думаю, что только человек, познавший суть тюрьмы, знает цену свободы. И не мне решать, сколько стоит твоя свобода, Арина. Но и осуждать не стану, потому что если бы мне предложили забыть эти двенадцать лет здесь, то я с готовностью нырнула бы в неизвестность не для того, чтобы жрать красную икру, а чтобы не потерять ни минуты…
— Но он мёртв, — выдала я то, что всё это время крутилось на языке. Ястреб… Смотря на него, ты видишь только оболочку, сухость, жесткость. Ты не чувствуешь тепла, души, света или сердца. Ты упираешься в ледяной бетон, понимая, что выхода у тебя всего два: разбиться или уйти…
— Только феникс поймёт феникса, Арин. Только сгоревший заживо увидит боль другого. Подумай об этом.
— Климова, на выход. Или задержаться решила? — гаркнула «надзорка» в последний для Настасьи раз, и та возликовала. Схватила пакет, обняла меня крепко, быстро поцеловала и убежала, сдирая на ходу платок, который было запрещено снимать вне барака. Мы были меченными. Все до единой…
Только феникс поймёт феникса…
Эти слова преследовали меня весь день.
Звучали в ушах как напутствие, как то, что нельзя забыть.
Я пока не понимала, что именно зацепило меня в этих словах, но они определённо отзывались в моей душе.
— Что, Куликова, сгинула твоя защитница? — Гуля стояла у курилки и покручивала сигаретку в тёмном фильтре.
По спине пробежали мураши… Мне и вопросов задавать не нужно было, чтобы понять, откуда они у неё! Кое-как поборов в себе желание броситься к своей тумбе, чтобы проверить вещи, я постаралась улыбнуться.
Она провоцирует, ждёт, когда отвечу. Только для чего ей это всё?
— Что, схаваешь? — хохотала Гуля мне в спину. — Об тебя все ноги вытирают, а ты продолжаешь дерьмо жрать с лопаты. Терпила, блядь! Святоша! Никого не осуждает, прощает!
— Отвали, Санжапова! Мне твоё дерьмо не нужно, у меня и своего хватает.
Рванула в комнату со скоростью света. Не смотрела по сторонам, не думала, даже в тумбу толком не заглянула, лишь схватила банный набор вещей, потому что четверг.
Приветствовала девчонок, с кем ещё не виделась после возвращения, взметнула по лестнице в сторону душа и встала в очередь, пытаясь унять сердце.
Голова кружилась, пальцами упиралась в стену, держа равновесие. Никто не увидит… Больше никто не увидит, как мне плохо, больно и одиноко! Никто и никогда!
— Что ты молчишь… — шепот Гули раздался за спиной. — Не жадная, да? Тебе ёбарь ещё привезёт? Тогда пусть и мыльце захватит, мы все хотим вонять сладостью богатой жизни, так что поделиться придётся. Ну как придётся… Уже пришлось. Здесь нет секретов, богатая избалованная сучка, всё мы про тебя знаем!
— Да не подавись, Санжапова, — зубы скрипели от злости. Давила в себе это нарывающее чувство, чтобы самой не захлебнуться. — Ты только не ешь его, от твоей гнилости просто мыло не спасёт.
— Что ты сказала? — захрипела она, упираясь мне в спину так, что я чувствовала бешеное биение её сердца. И ещё что-то… От неё просто разило… страхом, сомнением? — Не стой у меня на пути!
— Тогда отойди. Ведь всё просто, Гуля, правда? Проходи мимо, и никто тебя даже не тронет.
— Подстилка! — рявкнула она и так смачно харкнула прямо на пол в сантиметре от моей ноги.
Внутри всё сжалось. Приступ тошноты, отвращения.
Мне никогда не приходилось сталкиваться с подобным. А вот сейчас пришлось. Она пыталась меня унизить, а я не сопротивлялась, потому что не знала как. Не умела. Не приходилось мне никогда защищать свою территорию только потому, что никто и не посягал ни на свободу, ни на безопасность.
— Что за шум?! — громыхнул голос старшей по отряду, и гул очереди вмиг стих. Все вытянулись в ровную шеренгу, делая машинальный шаг вперёд по мере освобождения кабинок душевых комнат.
Предчувствие плохого душило меня. Ощущала его на физическом уровне. И никто уже не сможет убедить меня в играх разума.
Шагнула под упругие струи душа и позволила слезам смешаться с ржавой водой из лейки. Одновременно мыла и волосы, и тело, а потом быстро простирнула бельё.
Движения были уже отточенными. Это месяц назад я рыдала, вспоминая свою розовую ванну, заполненную ароматными свечами и солями.
Пустое всё это.
Человек сначала ко всему приспосабливается, а потом привыкает. И я привыкну. Научусь и давать отпор, и строчить карманы на генеральские кители, и не обращать внимания на тучу обиженных жизнью женщин, что так отчаянно пытаются выслужиться, чтобы получить условно-досрочное. Со всем справлюсь…
И это было моей ошибкой.
Судьба каждый раз воспринимала мою решимость как вызов. И в этот раз я снова поплатилась за свои мысли.
Глава 21
Грела руки о чашку с горячим чаем. Смотрела в мутное окно, выходящее на плац, как бурлят от разродившегося ливня лужи. Вдохнула сладость мяты и улыбнулась Кате Лукиной, щедро поделившейся со мной посылкой из дома.
— Мама сама собирает. Это Иван-чай, мелиса и чабрец, — молоденькая блондинка поправляла на голове тюрбан из полотенца и смущенно опускала глаза. — Она у меня помешанная на всем правильном.
Катя опустила взгляд и замолчала. Слова тут лишние, мы обе понимаем всю иронию судьбы. Правильные мамы, заветы морали, с которыми засыпали с детства, нравоучительные сказки — это не гарантия, что любимая дочь не угодит в это зарешеченное «исправительное заведение».
Сквозь сизый пар своей чашки наблюдала за снующими туда-сюда «товарищами по несчастью». Во время вечерней суеты это место даже не напоминало колонию, скорее общагу, барак, вроде того, где жила Света. Но ад наступал с командой «отбой». Все замолкали и тонули в темных мыслях. Ночью как никогда хотелось домой. Жалость ложилась на грудь неподъемной плитой, придавливала тебя к панцирной кровати, обездвиживала, мешала дышать, думать. Все мысли превращались в иголки, вонзающиеся в самое сердце.
Мне так хотелось понять, когда Ястреб врёт. Ведь ни одна мышца не дёрнулась, когда он сказал про Свету! А если… А если он прав? Если она сама…
И меня вновь захлестнула злость! Вспоминала её, счастливую и чрезмерно воодушевлённую, когда она крутилась перед зеркалом, примеряя обновки. Не очень она похожа была на ту, кого принудили к чему-то ужасному. Чёрт!
Мне было невыносимо!
Эти навязчивые мысли постоянно крутились в голове. Вдруг страшно стало, что Пётр прав, и я оказалась заложницей игры, которую сама и придумала. Ну ладно, Светка, но Рустам?
Ястреб не мог знать, что я сорвусь к дяде Андрею, не мог он и знать того, что сяду в машину Рустама. Да и про подлость друга… Про неё не знала даже я!
— Посторонись, что встали на пороге? — бригадирша толкнула нас с Катей и нырнула в холодильник, попутно осматривая каждый подписанный пакет, на случай если что-то плохо лежит. Вечно голодные, вечно злые и морально раздавленные. Даже в глазах тех, кто храбрился, был нарочито весел, читалась боль.
А от того, что я вроде научилась приспосабливаться ко всему этому, становилось ещё тяжелее.
Украдкой наблюдала за суетливой толпой. В дальнем углу зала собралась компания, перебирающая по сотому кругу детские фото своих отпрысков, часть которых наверняка уже давно выросла, остальные тупо пялились в ящик, смирившись с неизбежностью. Этакая женская общага, отягощённая преступлениями, в которых никто не сознается. Ан нет… Только баба Зося честно призналась, что лупанула своего соседа сковородкой по темечку, когда тот ночью пытался стырить её велик. Ей скрывать было нечего. А вот остальные, как и говорил Ястреб, попали сюда совершенно случайно.
— Очень вкусно, Катя. Спасибо, — я открыла холодильник, достала пакет с последней передачкой и вложила ей в руку целую коробку сушеного манго. — Это тебе.
— Арина! — охнула она, и её пальцы затряслись. — Но я не могу это взять…
— Почему? — я усмехнулась и подтолкнула коробку. — Руки есть? Рот, вроде, тоже. Жуй. Их и так уже вытаскали из холодильника, а так хотя бы ты съешь.
— Ты такая странная, Куликова, — рассмеялась Катя, запихивая в рот сладость. — Сторонишься всех, глаза пустые, а нутро доброе.
— За это и расплачиваюсь сейчас.
— Женщин ненавидят за силу и наказывают за доброту и слабость, — девчонка быстро спрятала перепавший десерт в свой пакет с дарами «с воли» и улыбнулась. — А знаешь, что самое забавное? Нет никого, кто ненавидит женщину за силу больше, чем другая женщина.
