Страница 5 из 7
Даже в тесной однушке старенькой
жил, как в сказке, взахлёб творя…
А сегодня – в элитной сталинке –
только небо коптишь зазря.
Ты иссяк, исчерпался, выдохся,
ты от жизни отстал, устал…
Не сиди же на месте, двигайся!
По заветным пройдись местам,
отрешись хоть на пару месяцев
от безумной игры в слова…
Всё вернётся, уравновесится…
Пусть проветрится голова!
И не смей поддаваться панике.
Взгляд замылился? – пустяки!
Будут будни и будут праздники,
будут, будут ещё стихи…
Народятся хлебами спелыми,
дай им только созреть сполна.
Ощетинятся строки стрелами,
как в счастливые времена.
Ты пройдёшь потайными тропами –
это будет отважный шаг, –
теми самыми, многостопными,
по которым болит душа.
Будут холод и тьма кромешная –
крепче волю сожми в кулак!
Безнадёжное в неизбежное
превратится: судьба – не враг!
И однажды блеснёт за соснами
вдохновенья живой исток!
Проберёшься лугами росными,
чтобы сделать один глоток, –
и прильнёшь, и напьёшься вволюшку:
запастись бы тем зельем впрок!
Да и много ли надо зёрнышку,
чтоб явился на свет росток?
Ты вернёшься, зарёй целован,
будут жаром гореть ступни…
Не печалься и добрым словом
путь-дороженьку помяни.
Анна
Трио
Даже дома по-волчьи не воется.
Наседай же, тоска, наседай…
Наша песенка, глупая сводница,
ты халтуришь, хрипя «навсегда».
Мы, дворовые панки подросшие,
парни, душу порвавшие вслух,
собирали не залы, не площади,
но с лихвой – местный паб или клуб.
Это было гремяще, пылающе,
до мурашек в ступнях заводно.
Барабан, и гитара, и клавиши –
заодно, заодно, заодно.
Нам остались пустые и сальные
годы пьянства, и ссор, и разлук.
Синтезатор не ловит касания –
лезет дохлый искусственный звук,
ладно, пусть он не дохлый, а раненый.
Барабан, распальцованный бит,
вещей чуткостью эха мембранного –
спотыкается в ритме, сбоит:
ну, ступайте же в бой, неудачники!
где ваш гордый нахальный девиз?!
На гитаре оглохшие датчики.
Это крик превращается в визг –
это струны висят, не настроены.
Это лад я, дурак, не зажму.
Если были мы, то – были трое мы.
Но колотимся по одному.
Будто музыку смяли, облапили.
Разошлись, дураки, не простив.
Из-за ора взахлёб – «кто талантливей» –
этот влился в другой коллектив,
тот раскис от дешёвой публичности
и женился кому-то назло.
Третий выключен, нет электричества,
и вибрато из сердца ушло,
по наклонной сползло, как по маслицу.
Дал кораблик нешуточный крен.
Автор лжёт, ностальгически мается,
допевая убитый рефрен.
У себя эти песни украдены.
У отвязанных, вольных волчат.
И стучат барабанные градины –
по земле чёрно-белой стучат,
это клавиши брызжут ударами,
это давнее мне прощено…
Это вспыхнуло сердце гитарное,
и вибрирует болью оно.
Нет, не трио, а долями, третьими –
стали трое счастливых вралей.
Только так ничего и не встретили –
выше дружбы пацанской своей.
Слишком жёстко повязаны узами,
и не будет суровей суда,
чем угар непричёсанной музыки
и весёлый рефрен
«навсегда»…
Анна
Надина книга
Карманный сборник… примитив плаката,
кричат провинциальные штрихи:
на фоне, значит, моря и заката
курсивом – откровение: «Стихи».
Преамбула: «Пишу родным и близким. Я не поэт, обычный человек. Сейчас работаю экономистом. Сын Миша. Дочка Настя. Муж Олег…». Нашлёпана смешными тиражами вся жизнь её… Как блузочка к лицу… Вся правда в немудрёном содержанье: «Подруге Тане», «Дочке» и «Отцу», «На Новый год», «Апрель», «Собака Бумка» и «Памяти моих учителей», «Н. А.» – весьма загадочные буквы, «Село Покровка», «Мамин юбилей»…
Не декаданс, не пошлая агитка, а просто жизнь: то грозы, то лучи. Тюльпаны посадила на могилку… На Пасху освятила куличи… Под первый ливень бросилась из дома… Отборных принесла боровиков…
Тут рядом с рифменно-банальным вздором, засильем штампов – буйных сорняков, вьюнков цеплючих и репьёв дородных (рыдает в шоке садовод-знаток!), вдоль маленькой просёлочной дороги – порой мелькнёт невиданный цветок…
Домашняя, рабочая лошадка, в строке вселенской крохотный стежок. Не выйдет на концертную площадку и не полезет в местный литкружок (где, к слову, заседают пустомели), в программу, в хрестоматию, в музей… «я только для себя», «я не умею», «не бейте, это чисто для друзей». О малом, о своём словечко молвит, не претендуя и не свысока.
Но в горле ком… Подкатывает море, терзая всеобъемлющий закат, – вся даль, не усмирённая под прессом багряных туч, восстала из неволь… Размеренные строки-волнорезы дробят упрямый вал предштормовой. Подводный ток, непостижимый, древний, устал томиться в штилевом плену.
И слово балансирует на гребне…
И брызгами взрывает глубину.
Анна
Наставница
К таким не клеится слово «старая». Из-под ресниц – до сих пор – ожог.
Я приводил к ней ребят с гитарами, стихийно собранный литкружок.
… И как-то сердце качнётся, стронется, а думал – грязью позаросло. Никоим образом не сторонница того, что дан интернет во зло, и нет поэзии после Пушкина, и только правильный слог высок, и странный сюр бытия в наушниках от мира грешного нас отсёк.
Небольно-резкий урок для каждого. Глотаем, морщимся, познаём. Побудешь с нею – потом не кажется, что эти семьдесят не в подъём. Легко трепещут полукасания. Кромешной битвой кричат лады.
А дальше будет – не угасание и пресловутый стакан воды, который надо подать… наверное (не смейте спорить – таков закон!). Но мы в семнадцать ещё не ведаем про выживанье наперекор, глухой февраль, стариковски зябнущий, где призрак памяти не поймать.
И не́ дал Бог ей детей. И взял уже – вон тех, на фото, – отца и мать.
Потёртый шкаф, гобелен с оленями и стайка солнечной хохломы. Компьютер прежнего поколения, но в нём теперь поколенье «мы» – мы станем ярче, острей, сценичнее, мы оперимся – уже прогресс. Утратим глупые псевдонимчики: Морская Мара и Лёха Крест… Поймём, как пафосен вой страдальца, как эпатаж нарочито-лжив. А всё святое – поётся, дарится и никому не принадлежит… Звучанье полно, и слово ёмко – спасенье наших гитарных банд.
Она – как девочка возле ёлки. Шуршит коробка, мерцает бант… И новь ночная. И флёр винтажный, а не таблетки и не кровать.
А что в коробке? Не так уж важно,
пока нам хочется открывать…
Анна
Её Школа
Я была молодой, азартной, всё, что можно, вложила в завтра, в избавленье от нищеты. Неуклонно и незаметно совершалась во мне подмена, и теперь я – всё больше ты.
Гулко-праздничные просторы, классы, ниши и коридоры, башни, лесенки и углы. Наконец-то восторги в прессе – о развитии и прогрессе. Долгожданные похвалы.
Приглушённо горят подвески, люстра спит в благородном блеске, восковая плывёт капель… Попечительские финансы. В Рождество непременно танцы, снежный вальс и царица-ель. Эти девочки, их причёски… на глазах неумело – блёстки, впрочем, ладно уж раз в году. Грациозны, смешны, наивны. В холле звонкое пианино верит в девичью ерунду…
Я – изящных искусств палитра, я уверенный глас арбитра, эталон, идеал поэм. Я – пейзажи в парадном холле (то презент знаменитой школе знаменитого мэтра N).
Я – газонный сорняк с обочин, я последний чернорабочий. Я вмешаюсь, искореню – всё, что лезет штришком, нюансом, глухо звякает диссонансом… от портьеры и до меню.
Я – моложе тебя годами. Где я, кто я, лишь твой фундамент, да глаза твои – зеркала. Вот я глажу твои перила… Вот я всё тебе подарила… Даже то, что не обрела. До́ма – радости всей округи, званья матери и супруги, пошлой скатерти кружевной. В сонме ангелов или вредин, прикативших сюда в карете, есть любые, но нет одной…
Гости. Выспренняя беседа. Жёсткость памяти и корсета. Да, столовая недурна. Посетите оранжерею. Сердце. Душно. Я не жалею. Я не женщина, а стена, камень, плитки, панели, крыша, статуэтки в уютных нишах, запах глаженого белья. Утро чёткое, занятое.
Поздно спрашивать: кто ты, кто я. Ты отныне – всё больше я.
Андрей
Возвращение к себе
И снова пауза в словах,
невыносимое затишье…
Живёшь, испытывая страх,
шагов судьбы своей не слыша.
А где-то шёпот, где-то крик!
Ты к звукам глух и безучастен.
Разочарованный старик,
поверь, ты попросту несчастен.
Увидь судьбу свою, услышь –
сквозь толщу стен и плёнку окон,
сквозь герметичность плит и крыш,
