– Слушай, а это правда?
– Да что?! – одернулась Лишка раздраженно. – Про Носа? А он, поди, и твое дурацкое имя не запомнил, дался ты ему.
– Соврала? А если Мелочь узнает? Или сам Нос? – обеспокоенно спросил Рэй.
– Слушай, я поняла, что ты кутенок, но это уже совсем. Думаешь, заморыша от большого уважения Мелочью прозвали? У него ведь ни рода, ни имени нет. Ты ж его на голову выше, да и жилы вроде есть, гляди плечи какие! Плюнул и растер. Что он тебе сделает?
– И что, мне тут с каждым за койку драться?
Лиша выдохнула:
– Я поняла, что ты сословный, но здесь тебе такой мазан боком выйдет. Со своим благородством останешься ночевать на улице. Думаешь, сторожам будет дело? Видел, как тот пацан из окна выпорхнул, да еще разукрашенный? Кстати! Я, признаться, испугалась, что это Мельник тебя в окошко вышвырнул, ха! – хрюкнула она, стукнув Рэя по плечу. – Иди-ка, приляг на его шконку, не хочешь? А коль у тебя в первый же день нары забрал такой недомерок, как Мелочь, так тебе и в женском крыле место найдут.
– Спасибо, – поднял голову Рэй, но Лишка отмахнулась.
– Стелись. Я вон там живу, – ответила она, указав на противоположную сторону, где располагалось место, укрытое мешковиной, словно занавеской.
– Ты в мужской половине?
– Так я мужик! – объявила она, уперев руки в бедра.
Рэй, как дурак, окинул взглядом нехрупкую, но безусловно женскую фигуру. Они несколько секунд смотрели друг на друга, пока Лишка не рассмеялась:
– Да пошутила, господи! У тебя сейчас лицо треснет, ох же кутенок. В общем, меня сюда милые поселили, а я шибко и не возражала. С мужиками оно даже проще, чем с бабами. Мне думается.
Рэй изобразил улыбку и принялся обустраиваться. Ложиться предписывалось на солому: простыни – роскошь, на них спят только милые.
– Коль и раздобыл простынку, чесноку такая устроенность будет не в масть, – объяснила Лиша.
В неделю, единственный выходной, кандальники занимались бытом: стирали одежду, хлопали постельное, меняли солому на спальных досках, кто-то прибирался в общих помещениях. Кормили на площади перед главным зданием, в котором жили сторожа и княжеский наместник, он же судья и управитель каторги в одном лице. Тут же обитал лекарь, обращаться к которому стереглись даже милые, поскольку тот был известен то ли крайней неискушенностью лечебных в делах, то ли сознательным желанием травить пациентов, а то даже и связью с нечистыми силами.
– Та душа не жива, что по лекарям пошла, – компетентно присказала Лиша.
Вечером повар с помощником вынесли на площадь ужин – очень странный. Несколько серых мешков и два чугуна. Каторжане стали подтягиваться к раздаче со своими плошками. Подали даже и не описать что. В глиняную миску положили стопку черствых горбушек, сверху ковш зеленой кашицы, а следующий якобы повар залил эту дрянь ковшом кипятка.
Кандальники с аппетитом размешивали жижу, толкли в ней сухари. Кашица оказалась смесью из тертого лука, чеснока и еще какой-то травы. На вкус пресно и гадко. Лиша поспешила успокоить, сказав, что часто тюрю делают не на воде, а на бульоне козьих костей – так оно гораздо вкуснее! Рэй не поверил.
Стоило солнцу потеряться в густых елях, обступающих поместье, как непроглядная темнота укрыла собой всё вокруг.
«Поместье», конечно, было громким словом для этого примитивного лагеря на отшибе мира. Окна в бараке заперли на ночь и душно протопили печь. Рэй лежал на «отвоеванной» Лишей шконке, закинув руки за голову. Он вслепую перекатывал в руках мягкий шарик мул-травы, который так и побрезговал пробовать на вкус. Исчислил в уме жуткое четырехзначное число – количество дней, оставшихся до истечения срока заключения. Он на силу заставил себя верить, что пока еще не всё потеряно. Возможно, у него даже появился друг.
* * *
Утренняя суета барака, слышимая сквозь сон, не разбудила новичка. Зато разбудил толчок.
– Проспишь завтрак – пойдешь работать голодом, – сказала Лиша на ухо, больно потянув.
Рэй, продирая глаза и собирая мысли в шальной невыспавшейся голове, толкнул оконную створку наружу. Морозный воздух тут же обдал лицо, принявшись озорно носиться по душному бараку. Снаружи, из-под гущи еловых ветвей только-только выкарабкивалось недозрелое, бледно-оранжевое светило.
Вдвоем с Лишей они сидели на ступеньках своего барака. Лиша с аппетитом лопала жидкую кашу, Рэй подрагивал от холода. Подмороженная земля хрустнула под носком разношенных войлочных туфель.
– Да не морщись так с каши, повара ж обидятся, – подначивала Лиша, глядя на постную мину подопечного. – Слу-ушай, – обратилась она, облизнув деревянную ложку. – А расскажи, что у бояр на завтрак.
Рэй нахмурился, представив хрустящие тосты со сливочным маслом, овсянку с фруктами, яичницу. Он отложил миску и прижал ледяные пальцы к глазам, которые щипало от недосыпа.
– Это там куры? Яйца тут бывают?
– Ишь, губу раскатал, эт всё хозяйские. Милые – и те если только через сторожей яичко получают. При желании можно сговориться с кем-нибудь из милых на обмен, но не советую. Обмен с милыми это крайняк, выгодных уговоров с этими вспомогателями не дождешься.
Наступал первый рабочий день, и осенняя погода не обещала его облегчить. Подруга вернулась с инструментом: двуручной пилой, стогом веревок и двумя долгорукими топорами. Она тут же сорвала с головы Рэя неряшливо смотанный платок, встряхнула и обмотала заново на крестьянский манер, закрывая шею и уши от зябкого утреннего воздуха.
– А у тебя щеки румяные, – улыбнулась она.
Рэй безразлично пожал плечами.
– Это хорошо, – с важностью отметила она. – Если щеки румяные, значит не хвораешь и сегодня на работе не умрешь.
– Вот это предсказание. Тогда у тебя почему бледные?
– Как?! – всерьез испугалась Лиша и взялась усиленно растирать красные щеки, но скоро заметила ухмылку на уголках губ подопечного. Собиралась отругать его за насмешки над старшими, но тут сторож объявил приказ!
Каторжников выстроили на дворе длинной шеренгой. Рэй изумился, когда понял, что происходит. Бревенчатые ворота поместья стояли отворенными настежь!
– Нас что прямо в лес выпустят?
– Да ты не думай даже! – осадила шепотом Лиша.
– О чём?
– Да вижу, как у тебя зенки бегают. Только и думаешь, чтоб удрать!
– Будто бы ты об этом не думаешь.
Заключенные колонной по двое понуро зашагали наружу. Стоило им пересечь линию ворот, как из строя, запнувшись, вылетел голубоглазый парень, которого вчера швырнули в окно. Громыхнув грудой инструмента, которым его навьючили, он рухнул в укрытую белесым заморозком жухлую траву.
Напористым шагом к нему пробился один из сторожей, тут же отвесив удар деревянной палкой.
– В строй! – скомандовал он и для скорейшего исполнения команды еще раз треснул палкой.
На низкой дозорной вышке еще два сторожа наблюдали за привычной, но никогда не надоедающей сценой. Парень беспомощно закрывался от побоев, неспособный исполнить приказ, и это влекло за собой следующий удар.
Кто-то схватил Рэя за предплечье. Он обернулся, столкнувшись с гневными глазами подруги.
– Что удумал?! – процедила она одними губами.
Рэй воинственно глядел, как стражник поколачивает новичка на потеху остальным каторжанам и сторожам.
– Он же бьет его ни за что!..
Рэй не договорил: Лишка вдруг больно ущипнула за руку.
– Парень всё едино в гузаки пойдет, это уже всем понятно. Отвернись, – приказала она, встав по направлению строя, – коль не хочешь следом.
* * *
Крупнозубая пила вгрызалась в толстый лиственничный ствол, выбрасывая вихрь опилок влево и вправо. Рэй тянул пилу на себя, Лиша обратно; немногие женщины работали наравне с мужчинами. Рубили не всё подряд, в основном лиственницу и белую ель – породы, древесина которых отличалась высокой ценой, оправдывающей перевозку из этой глуши.
Удивительно, но заключенные почти свободно разбрелись по лесоповалу, сами выбирая где и с кем работать. Всё под не очень-то внимательным присмотром сторожей, которые расположились на жухлом лугу. Один стрелял из лука по соломенным мишеням, наглядно демонстрируя, что будет с тем, кто посмеет зайти дальше условного периметра, другой, сидя на шкуре, валял в деревянном блюде желтые шарики мул-травы для заключенных.
Стук топоров разносился по просеке и бежал в даль готовящегося к зимнему сну леса. В неведомой дали так и мелькала призрачная свобода.
– Да ты уже утомил! Тяни ровно, хорош по сторонам глазеть.
– Ты посмотри на этих сторожей, курам на смех. Нас, можно сказать, не охраняют.
– Сторожей ты напрасно за дураков держишь. Вон тот белобрысый из своего лука со ста шагов продырявит. Бегунов, как ты, они сразу примечают. Да и куда ты подашься?
– Везде будет лучше, чем тут.
– Пустая голова! Здесь нас кормят и защищают.
– Видел я «защиту» утром.
– Ты откуда свалился? – нахмурилась Лишка, разгибая натруженную спину. – Почему, думаешь, кандалы у заключенных сняли, но построили стены? Думаешь, тын вокруг поместья это чтобы нас держать? Не слыхал, что в лесу обитает? Там нынче такую чертовщину сыскать можно! От секача ладно, на дереве спрячешься, да они и не больно-то до людей охочи. А если плетня встретишь? Или хима? А от шишкуна далеко-ль убежишь? До ближайшей деревни больше ста верст8 по тайге. Сто раз тебя сожрут, пока дойдешь. А в лесу ты ориентируешься, боярский отпрыск?
– Можно просто спускаться по реке, по которой нас привозят, – возразил Рэй, пропустив замечания на счет плетней и шишкунов, кто бы это ни были.
– Да вдоль реки шастают судейские егеря. Эти по́следы тебя за версты учуют, нагонят да вернут в Бересту с простреленными ногами.
– Тогда в обход, – не унимался Рэй. – Если только добраться до какой-нибудь деревни…
– Только тебя там и ждут! Человеку в арестантской одежде воды-то никто не подаст. Да кому надо укрывать острожника? Не говоря, что за поимку бегуна можно получить купило соразмерно его наказанию. Покажись-ка на людях – в тот же день окажешься в ладье до Бересты на удвоенный срок. Кроме того…
Раздался короткий свист, а в лиственничный ствол прямо меж Рэем и Лишей вонзилась стрела! Белобрысый сторож, который стоял от них аж в семидесяти шагах, опустил лук и приказал обоим убрать губы в карман да вернуться к работе.
Рэй, ошеломленный, покорно склонился к рукояти пилы, с опаской глядя на дрожащее оперение: никак не ожидал, что с такого расстояния возможно произвести настолько точный выстрел.
Нездоровое желтое солнце карабкалось выше, однако ко второй половине дня затерялось в дымных осенних облаках. На обед была странная бурая каша, которая на холоде она не имела ни вкуса, ни запаха. Лиша сказала, что березовая, из сережек.
В перерыв Лишка подправляла зубья пилы. Она попыталась выпрямить погнувшийся зуб, но только оцарапала подушечку пальца – ох, как сочно выбранилась!
Рэй улыбнулся столь богатому лексикону.
– Давай помогу.
Он взял повязку и принялся аккуратно обрабатывать рану. Лишка цыкнула:
– Может, подуешь еще на пальчик? Привязывай плотно! Еще целый день работать.
Рэй обернулся на группу гогочущих вдали каторжан: короткий дедок, активно жестикулируя, рассказывал какую-то уморительную историю, от каждого предложения которой каторжане чуть не покатывались со смеху. Лишка глядела на них отстраненно. Рэй задал неловкий вопрос:
– Ты сегодня работаешь со мной в паре и поэтому ни с кем не разговариваешь или так всегда?
Она пожала она плечами:
– Я не самый славный житель мужского крыла, подишто заметил? Из бабьего крыла у меня подруг нет, а большинство мужиков сочли оскорблением, что меня поселили рядом. Я живу, надеясь лишь на то, что мой срок истечет раньше, чем маза милой избы.
– Лиш, а ты зачем мне помогаешь? – спросил он, работая над повязкой. – Даже если считаешь меня кем-то из благородных, здесь от этого никакой пользы.
– Так выйдем на волю – ты мне поможешь, – бесшабашно улыбнулась она, тепло глянув на Рэя своими белыми глазами. – А ну как устроишь в какой приличный дом кухаркой или постирухой, а то и с малышней возиться. Я ж так-то баба работящая! Давно решила, что больше не буду заниматься воровством, не вышло из меня лиходейки.
– Выйдем, ага, мне тут еще шесть лет спину гнуть.
– Да ты не хандри, соколий. Сожалеть – пустое, – философски заметила она, потрепав героя по обритой голове.
– Не понимаю, как ты тут справляешься.
– Живу пока живется, и ты приживешься. Авось, мне здесь-то даже и лучше. Вот жду, когда мой срок истечет, а возвращаться всё одно некуда. Семьи у меня нет, дома тоже. Разве только в дикий Северный край податься. Мать у меня северянка, – сказала Лиша, показав пальцем на свои белые глаза, – видимо, узнаваемую черту северного народа. – Вслед за отцом она приехала в Воложбу, где я и родилась. Но они оба умерли от болезни, а сводный брат выгнал из избы еще девчонкой.
Рэй выдохнул:
– Вот и дался я тебе? О себе бы подумала.
– Ай, ну не перетягивай так сильно! – стукнула она по руке, но затем с удивлением отметила, что повязка на палец наложена просто идеально. – Утомил ты. Понравился может? – бросила она, и вскочила на ноги. – Пошли работать!
* * *
Каторжане трудились, пока темнота вновь не опустилась на окрестности. После дня на лесоповале Рэй не чувствовал рук.
– Уже содрал мозоли? – Лиша протянула напарнику пучок засушенных листьев. – Прожуй, а потом приложи к ссадинам – быстро заживет.
Рэй поглядел на травы в руке, а следом на окружение. На деле барак оказался вовсе не таким грязным, как привиделось вчера. Бедным до страха, но не грязным. Все койко-места были заправлены стираным бельем, лишних вещей по углам не валялось, сами арестанты были на удивление чистоплотны. Кроме гузаков, конечно, которым разрешалось мыться только обмылкой – остывшей водой, использованной другими заключенными. Виднелась ежовая рукавица арестантского режима, которая не допускала беспорядка и излишеств. Вот только…
– Пасюк! Берегись, пасюк бежит! – закричал один из острожников, предупреждая об опасности голубоглазого паренька, которому уже досталось за сегодня.
По полу мелькнула быстрая серая тень, которая вмиг оказалась у того под ногами; новичок ахнул, испуганно вскочил на шконку; мужики рассмеялись.
По половицам пробежал вовсе не лесной монстр, пасюками тут звали крыс. Грызун мелькнул под нарами парня и скрылся в стене. Пасюков не то чтобы любили, но и не обижали, ведь барак был домом и кандальнику, и грызуну.
Тут в мужское крыло вошел пышногрудый мужик с толстыми усами, из которых торчал шпилем нос. Главарь тех, кто вчера приобщал Рэя к поруке. Он по-хозяйски обвел взглядом притихших заключенных, деловито прошагал по комнате до спального места Лиши, взял ее под запястье и повел за собой. Та что-то ответила, подавшись назад, однако длинноносый свел брови и, сыграв мышцами, сильнее дернул за руку.
Рэй поднялся и окликнул, запоздавши соотнеся свой статус со статусом сударя Носа. А как было смолчать?
И Нос остановился. Кажется, миг он даже подивился этакой дурости. Они встретились глазами, и, ох, лучше бы Рэй молчал. Столь тяжелым и колючим был взгляд этого человека.
О, Нос не просто смотрел, он испытывал на прочность саму душу. Сразу захотелось отвернуться, попросить прощения. Не за зря Нос входил верхнюю касту. Он медленно надвигался, видимо, прикидывая, в каком порядке будет ломать кости зарвавшемуся новичку. Рэй вызывающе смотрел в ответ, понимая, что еще секунда, миг и сама его душа надломится в этом молчаливом противостоянии. Не чувствуя ног, он всё же набрался смелости указать, что сударыня Лиша вовсе не хочет идти с сударем Носом.
Но сударыня в защите не нуждалась. Лиша вырвалась из хватки Носа и изо всех сил толкнула в грудь. Да только не Носа, а именно Рэя.
