– А есть, понимаешь, гузаки, – сказал тощий, с ненавистью захватив кулаком воздух. Тощак хоть и рисовался да размахивал руками, а ясно было, что среди обступивших он вовсе не главный.
Гузаками, продолжал он, становятся те, кто не соблюдает правила или как-то по-особенному провинится перед общиной. Правил оказалось немного: не стучать сторожам на чесноков, не присваивать чужого, не копить гаман7, не устраивать бардаки и с выкладкой участвовать в общих работах. Однако первым условием удержания масти было вспомогание. «Отдавать четвертину», по словам острожника, это неотъемлемый мазан честного каторжника.
– Сбором четвертин, стало быть, вы четверо занимаетесь? – уточнил Рэй, но глядя не на болтуна, а на другого – крепыша с непропорционально длинным носом, торчащим над толстыми усами и бородой.
– Эх, галка, не галди, – добродушно улыбнувшись, ответил на это длинноносый. А вот и главарь, понял Рэй.
Тот подплыл точно утка по воде и очень мягко опустил руку ему на плечо. Пришлось, однако, поднапрячься, чтобы под ее весом не согнуться.
– Меня звать Нос. Это Алешка-Дятел, – представил болтуна, – а это Драный, – со значением указал на хмурого, патлатого здоровяка с огромными кулачищами.
«Чудище», – подумал Рэй, взглянув на саженные плечи и пустые глаза, утопающие в тени надбровных дуг. Довершал образ кривой шрам на верхней губе.
– Этот Алешка у меня божедур еще тот, намаялся я ним, веришь? А Драный так вовсе говорить не умеет, только зубы выбивать годится, – весело молвил носатый, но затем резко отбросил благосклонный тон. Поднятой кверху ладонью он торжественно указал на приземистые дома впереди: – Ты идешь на двор! Ступив на двор, ты становишься общинником. Жизнь тут тяжелая, жиру нет, а сторожа́ любой косяк распределяют на всех. Один ёж тухлянку затешит, а огребает весь честной люд. Микитишь, голубь, куда я веду? Мы с мужиками по зову сердца помогаем в неблагодарном деле, которое ты обозвал сбором, да только за ради того, чтобы всем всего хватало! Так что, ёшка? Будешь подпевать или по говну мотать? – закончил он емко, предоставив Рэю два нехитрых варианта предстоящей жизни.
– Я понял, – ответил прибывший. – Четвертина – это честно.
– Быстро слобастил, голубь, – похвалил Нос и обратился к Драному: – Гляди, я ж издали сказал, что этот свой. Глаз-то у меня орлиный!
Алешка-Дятел жеманно подхватил:
– Ха, ты, Нос, вообще зверь дикой. Глаз у тебя орлиный, нос крысиный, а уд лошадиный, ха-ха.
Нос и двое других загоготали над шуткой. Драный, видимо, не улыбался никогда.
– Ладно, Дран, не кручинься. Успеешь кулаки размять, – приободрил Нос. – Сказали, сегодня привоз большой.
– Следующий вышел, – прогудел Драный и, не советуясь с вожаком, направился к другому новичку.
Уходя, длинноносый встретился взглядом с неряшливого вида девчонкой, которая весь разговор терлась неподалеку, и сделал жест, мол, займись.
Та вынула руки из просторных рукавов тулупа, сплюнула что-то под ноги. Короткая мальчишеская стрижка, одежда как и у мужчин: серо-коричневое сукно; все предметы ей велики.
– Мягко стелет, жестко спать, а? – бросила она, когда господа удалились.
Девушка встряхнула сухие, светло-русые волосы, наполненные опилками, и взыскательно оглядела новичка ясными глазами. Были они не голубые и не серые, а в самом деле бесцветные, чистые, как ручеек.
– Я о том, что зря ты согласился, – шмыгнула она, глядя вслед авторитетам, которые уже взяли в хоровод другого новичка.
– Не смог отказаться.
– Прямо как все тут, – хрюкнула она, усмехнувшись. – Их тут зовут милы́е. Ну а порука эта у них хитрая.
– На деле отнимают больше четвертины?
– Ну никто не забирает ложку ежедневной пайки крупы или кислой капусты. Зато новые рубахи, мясо на праздник, простыни, обутки, прочий слам уходит, только ручкой вслед маши! Знаешь, как считать четверть от нового зимнего тулупа? Эт вспомогатели тебя враз научат: четверть это и будет тулупчик целиком в обмен на дырявый, со скомканной набивкой.
– Ясно, – вздохнул Рэй. – Не думал, что увижу тут женщин, – только сейчас сообразил он.
– Говорят, есть порубы только для мужиков, – безразлично пожала она плечами. – А здесь община ж. Как в хозяйстве без баб?
– И правда. Извини.
– Ха, за что извинить-то?
– С мужчинами, наверное, не очень удобно.
Она неловко отвела взгляд, потерла нос картофелину. С виду Рэй дал ей чуть более двадцати, но создавалось впечатление, что выглядит она старше, чем на самом деле.
– Тебя-то, красивый, за что закрыли? – сменила она тему. – Что-то не похож ты на разбойника.
– Мало разбойничал, наверное.
Рэй хотел было излить негодования, рассказать, как глупо и несправедливо всё обернулось. Однако в последний момент взял себя в руки, ведь кому есть до этого дело до чужого нытья? Он с вызовом посмотрел в ее необычные, почти прозрачные глаза и заявил:
– Напал на человека. С оружием. Хотел зарезать, да к гусю подмога подоспела, вот и не рассчитал силы.
Ответ девчонке понравился – хихикнула.
– Хой дикий! А с виду не скажешь, – она прищурилась и сказала мягко: – Зарезать он хотел, как же. Поди, за кого-то другого каторгу взял? Ла-адно, можешь не говорить. Всем подряд хоть про разбой не клепай. Засмеют.
– Не веришь?
Та глянула даже с жалостью:
– Глаза у тебя не такие. Драного видел? Там такое в глазах. Ему ведь что щей поесть, что человека поленом насмерть заколотить – даже в лице не переменится. Его и сам Нос побаивается. А у тебя в глазах…
Она склонила голову, задумалась. И Рэй так и не узнал, что у него.
– Короче, меня Лиша зовут!
Рэй представился и поинтересовался причиной ее заключения. Та отмахнулась:
– Тать. На четыре зимы зашла, но две уже прошли!
– Четыре. Многовато за… – не закончил предложение Рэй, поскольку не понял, что за преступление такое – тать.
Лиша беззаботно покачивалась на носках:
– Многовато. А то и нет. Я ж купеческий дом обнесла! Княжих писем-то не знаю и Разбойный приказ не читала. Да я и читать не умею. Судья сказал четыре, стало быть, четыре. А ты – шесть? Тоже не худо!
– Мне, похоже, по статусу добавили, – досадливо признался Рэй, да тут же прикусил язык: «Ох, дурак!»
– Статусу? – шепнула она.
Рэй отмахнулся, дескать, не бери в голову, но Лишка, вмиг учуяв секрет, прильнула точно юркая муха, ухватила его за щеки и принялась тянуть! Он попятился, да девка оказалась проворнее и уже через секунду умудрилась притянуть к себе и скользнуть обоими указательными пальцами ему в рот, раскрыв челюсти!
Кое-как он вырвался, толкнув ее в грудь.
– Вот эт да! – искренне удивилась девушка, игнорируя всё возмущение новичка, который внезапно стал еще интереснее. Она опять подалась ближе – теперь осторожно, и совсем шепотком: – Вот это зубы! Белая кость, честное слово. Покажи еще, а?
Рэй предупредительно отступил, пытаясь разобрать, что на уме у белоглазой чудачки.
– Пс-с, слушай, – она огляделась и повторила восторженно: – Слушай, ты же из сословных? Да не купчина, нет! Ужто боярский? Во рту-то жемчуга один к одному! В житьей братии таких к твоему году не сыщется. А чего тогда тут оказался? Ах, значит опальный?! – чуть не визжала она от восторга.
Рэй тревожно поднял руку, прося ее сбавить тон.
– Да не бойся! – хрюкнув, усмехнулась Лиша. – Я-т тебя не выдам. Вот что, другом мне будешь! Боярских друзей у меня ни в жизь не бывало. На вот, – она украдкой вынула из-за пояса бурый шарик и с подчеркнутой важностью вложила ему в ладонь. – Жвачка мула. Свеженькая, только утром намяла. Угощаю!
Рэй принюхался к восковому запаху. Лиша, заметив брезгливое выражение лица, пояснила, что это высушенная и протертая с воском мул-трава.
– Не видал раньше? Мы ее на работе жуем, а то и после работы. От нее силы приходят и на душе легче становится, а еще, – добавила она, отталкивая верхнюю губу большим пальцем, – от нее зубы желтеют. Тебе не помешает, чтоб не отсвечивать.
Лишка повлекла за собой к баракам.
Посредине двора, перед вытоптанной площадью, стоял ухоженный дом с высокой двускатной крышей. Возле крыльца охранник в мешковатом ватнике.
– Сюда не суйся, – сказала Лиша, зябко пряча ладони в широкие рукава арестантской фуфайки. – Тут живут хозяева: судья, сторожа́, лекарь и иже с ними.
Чуть поодаль от главного здания располагался склад без окон и еще пара построек.
– Там мастерские. Пустят поработать, если со сторожами договоришься.
Впереди три сруба.
– В первом, что покрепче, живут милы́е. Эт вспомогатели, с которыми ты толки водил. К ним тоже не лезть, чем меньше они тебя видят, тем лучше.
Два других – низкие, вытянутые, как бараки.
– Эт бараки, – без хитростей объяснила Лиша. – Чесноки живут.
За домами стояли хлев и пара низких курятников.
– На мясо не рассчитывай, оно для сторожей и милых. Рыбеха в реке водится, – рассказывала Лиша на ходу, однако внимание Рэя привлек не скот, а уходящий в высоту бревенчатый частокол, который ломаной линией тянулся по всему периметру поместья, скрывая хорошую часть неба. Заостренные колья – цельные стволы деревьев – торчали из земли на четыре человеческих роста, и перелезть такой без снаряжения не представлялось возможным. – …Ну и уху варят, оно получше репы и голой крупы, – всё щебетала Лиша.
Двое вошли в дальний барак, который был заполнен койко-местами в обе стороны.
– В первом бараке только мужики живут, считается, что там жить лучше, а этот – смешанный. Там женская половина, не ходи, коль не хочешь там и остаться. Баб немного, так, для хозяйства. Указала налево: – Тебе сюда.
Тяжелый воздух внутри подвигался сквозняком, залетавшим сквозь узкие оконца без стекол. На холода, когда тепло становилось важнее света, рамы, проложенные шерстью, просто запирались глухими ставнями. Вдоль стен по обе стороны тянулись двухэтажные дощатые нары.
– Вот сносное место, – указала Лиша на пустующую шконку внизу под окном. – Отсюда только что человек уплыл на свободу. Друг, – прибавила она, опустив взгляд, но тут же шмыгнула задорно: – Хех, правда, без корабля!
– Сбежал? – удивился Рэй.
– Дурак? Помер той ночью, – нахмурилась она и уточнила: – от кашля.
– От кашля не умирают.
– А этот, балда, умер, жаль ты ему не сказал! Короче, прижмись тут, сейчас вернусь.
Рэй смиренно расположился на колючих досках, в тайне надеясь не подхватить местный «кашель». Другим острожникам пока не было до него дела. Кто-то негромко разговаривал в маленьких группах, кто-то лежал, отвернувшись ото всех, компания в углу металась в кости – молча и без азарта. Худосочный старикан короткого роста, с помощью пышного соргового веника, подметал серые половицы. В горле першило от пыли.
В барак вошел молодой, голубоглазый паренек в порванной рубахе – его Рэй видел на верхней палубе корабля во время высадки. Бегающими, похоже, близорукими глазами он обрыскал помещение, по ошибке сунулся в женское крыло, откуда его сразу погнали. Тут, опасливо избегая встречи с суровыми лицами каторжников, прошел меж нарами и занял аккуратно застеленную койку. Присел, потер колени.
Пыль висела туманом, что тлел в чахлых осенних лучах. В дальнем углу крыса с аппетитом грызла серый комочек. Рэй вздохнул и опустил лицо на руки.
Процесс перемещения в иной мир был украшен такой красотой: Башня, плавающая в астральном измерении, говорящий кот, подлинное волшебство! Бездумно подписывая геройский контракт, он полагал, что окажется в дивном мире приключений, путешествий и захватывающих событий…
– А ну-ть! – проскрипел мужичок с веником, и герой послушно поднял ноги с пола. Коротыш орудовал веником, старательно сметая комок сора от печи к выходу.
Рэй поставил ноги на пол, когда в комнате разнесся сочный треск! Близорукий паренек каким-то образом завис на секунду воздухе, а потом рухнул на пол посредине комнаты. Он ошеломленно моргал, собирая ладонями россыпь свежей крови. Громила, что отвесил удар, педантично отряхнул спальное место, после чего подошел к мальцу и, схватив его под воротник и за ногу, швырнул в открытое окно, словно нашкодившего щенка!
Кандальников эта сцена не тронула, а мужичок с веником даже не обернулся.
Тут возле героя возникла другая фигура: высоченный детина с ушами торчком и пустыми глазами взирал сверху вниз. Рэй был уверен, что тоже занял чужое место и в порыве малодушия уж посчитал, что Лишка, предательница, нарочно усадила его сюда! Перед лицом поднялась мозолистая ладонь. Но Рэй, вскорости поняв значение жеста, поднялся с кровати и пожал руку в ответ. Здоровяк держал его руку в теплой сухой ладони несколько секунд, а после учтиво обступил и взобрался на верхнюю шконку. Сосед.
Рэй собрался присесть обратно, но на его досках вместе с мешком барахла уже развалился тощий парень с лицом морщинистым, точно туго отжатая простыня. Рэй попытался указать, что уважаемый случайно занял его место. Тощак сощурил поросячьи глазки, обведенные глубокими гусиными лапками, затем наигранно изобразил, что никогда Рэя не видел, выставил ему костлявую дулю и велел проваливать.
Лиша как раз вернулась с огромным тюком сена на руках, безвозвратно уничтожая труды короткого мужичка с веником.
– А ну свалил!
– Че ты?! Вон, мое место заняли прибытки, и че? – раскудахтался морщинистый. – Тута свободно, никого здесь, уехал хозяин, теперь я тут, усекла, маруха?!
– Тебе, Мелочь, жить надоело? Знаешь, что он, – Лишка мотнула головой на Рэя, – едва четырех человек не зарезал? Апосля как вот также манерно попросил вручить ему добро.
– Он-то? – хихикнул Мелочь. – Чеши больше, маруха. Рохля, видно же! Гузаком назавтра станет.
Рэй чувствовал себя по-идиотски, глядя как двое обсуждают его качества, однако слишком мало он знал о местных порядках, потому пока что стерегся от вызывающих действий.
– Короче! – Лишка опустила копну сена на угол кровати, засыпав некоторые вещи морщинистого. Она уперла руки в бока и приглушила голос: – Ты че непонятный такой? Нос лично просил за ним присмотреть. Сечешь, какая буза? Или мне до милой избы сходить?
– Ой да сразу за милых-то! – стариковским голосом запричитал парень, откапывая свои вещи из-под сена. – Так и понял, что он пятигуз. Ха-ха, вместе что ль в милую избу морковь натирать пойдете? Давайте-давайте, за весь честной барак!
Рэй проводил подхихикивающего захватчика взглядом, давясь своей беспомощностью. Очевидно, что морщинистый Мелочь и близко не стоял к верхушке местной иерархии, но даже такого герою не удалось бы одолеть.
– Что такое пятигуз?
– Да забудь. Мелочь то еще трепло.
– Что такое маруха?
– Не твое дело.
– Что Мелочь имел в виду под «натирать морковь»?
– Ничего.
