Зайдя в магазинчик, я поняла, что забыла, что мне нужно было купить. Я походила какое-то время, но так и не вспомнила. Уже направляясь к выходу, краем глаза я увидела, как продавщица вышла из-за стойки. Я обернулась и посмотрела на нее: продавщица стояла, скрестив руки на груди, и мерила меня ненавидящим взглядом. Я развернулась и толкнула входную дверь.
– Не нравишься ты мне, – услышала я себе вслед.
«Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит, в этом сумасшедшем городе?»
Я вышла из магазина и пошла к дому. Мне хотелось укрыться, спрятаться от всего, что меня окружало. Войдя в подъезд, я опрометью понеслась вверх по лестнице, забыв про высокие ступени.
***
Все отнято: и сила, и любовь.
В немилый город брошенное тело
Не радо солнцу.
Анна Ахматова. Все отнято…
На стройке за окном истошным лаем заливались собаки. Скорее всего, это опять на всю ночь. Значит, я снова не сомкну глаз.
Город Бешеных Собак…
Я его просто ненавижу.
А ведь как все начиналось! С какими надеждами, с каким воодушевлением я приехала в этот город, показавшийся мне по наивности самым прекрасным городом на свете! Я верила, что все получится, что все возможно – даже для такой бедолаги, как я. Я с досадой вспоминала свой глупый смешной восторг от этих широких, ярко освещенных улиц, от этих разноцветных витрин и огромных мигающих мегащитов. Переезд сюда был моим отчаянным рывком: от гнетущих обстоятельств, от мучительных воспоминаний, от себя самой. От всего опостылевшего. От Прошлого. Закрыть трагичные страницы прожитого и открыть новые страницы, светлые и счастливые, написать на них все, что я хочу, – вот о чем мечтала. Как все могло устроиться вот так бессмысленно и пусто? Бессмысленно и пусто…
Тогда я часто перечитывала «Северную элегию» Ахматовой:
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
И снова чьи-то стихи про меня! Мне действительно казалось, что это какая-то роковая ошибка – то, где я нахожусь, и все, что со мной здесь происходит. Мне подменили жизнь. Повернули ее в другое русло. Закинули меня в этот нелюбимый город. Который не принял меня… В котором мне нет места… Что я здесь делаю? Я достала карты, чтобы сделать очередной расклад – впрочем, без малейшей надежды на утешение. Так и случилось.
– О, снова он!.. Что бы это все-таки значило?
В последнее время во всех раскладах мне выпадал перевернутый Повешенный. И в этот раз он был здесь. На картинке он стоял на одной ноге, словно пойманный в петлю, и глупо, виновато улыбался. Я смешала карты. Все безнадежно. Ничего никогда не изменится. Твои собственные действия бесполезны. А то спасение, о котором глупая девочка когда-то просила свою любимую певицу Бунтарку – оно никогда не придет. Никто нас не спасет. И самим нам не выкарабкаться.
Моя жизнь была как мутное отражение в старом, засиженном мухами зеркале – такой она виделась мне тогда. Тяжелые мысли посещали меня в тот затяжной период безработицы и депрессии. Когда было совсем паршиво, я открывала пакетик с чипсами. Под их хруст становилось немного легче. Легче выносить свое одиночество и неприкаянность. Свою тотальную ненужность. Знаете, что случается с людьми, которые в юности мечтали изменить этот мир? Они, в конце концов, скатываются до того, что коротают вечера с пивом и чипсами. И – в полном одиночестве.
Впрочем, я была не совсем одна. Компанию мне составляли воспоминания. Я доставала из памяти разные временные пласты своей никчемной, неудавшейся жизни. Я прокручивала ее назад, как старую кинопленку. В тот вечер пленка остановилась на серии
«Институтские подружки»
Свое тотальное невезение в дружбе я в полной мере осознала еще в годы студенчества.
Об этой «самой светлой в жизни каждого человека поре» не могу сказать ничего, кроме того, что это были годы одиночества и разочарования. И здесь моя нетипичная жизнь продолжала развиваться по своим законам! А ведь именно на студенчество я возлагала особые надежды. Я даже как-то ожила и воспрянула духом в последние месяцы перед школьными экзаменами: скоро, совсем скоро начнется долгожданная новая жизнь! Годы без Дима, годы боли и одиночества, все эти невыносимые годы остаются позади. Школа, в которой меня никто не понимал, остается позади. А впереди будут новые открытия, новые возможности. Новые люди – в кои-то веки умные и мыслящие! Ведь будут же такие люди в моей жизни, и наверняка кто-то из них, хотя бы один, станет моим другом! Ведь так?
Нет, не так. Впрочем, в колледже у меня действительно появился свой круг общения. Некоторых из этих людей я какое-то время считала своими друзьями. Мы вместе ходили на дискотеки (которые я терпеть не могла, но ради своих новых подруг пошла), в библиотеки, на дополнительные занятия, на какие-то кружки. После лекций и семинаров мы делились друг с другом планами и мечтами – как когда-то с Нелей мы делились книжками и сладкими творожными сырками. Но какой лицемерной и пустой оказалась эта «дружба»! Хитрыми лисами прокрадывались «институтские подружки» в мою жизнь… А потом на тихих лапах мягко уходили, унося с собой выведанные секреты. Чтобы присоединиться к тем, кто…
То, что я знала о веселой и бесшабашной студенческой жизни, полной общения, единения, приключений и романтики, – все оказалось ложью. Потому что и здесь были они – странные люди, которым я не нравлюсь. В моем окружении всегда находилось хотя бы несколько таких человек. Не исключением стал и колледж. Вскоре я поняла, что и здесь меня ждет все то же самое. То же глупое школьное соперничество, только со стороны подросших и, казалось бы, поумневших людей. Но то, что происходило в школе, – это были цветочки, как выяснилось. Несмотря на козни со стороны «троицы», в школе меня, по сути, никто не трогал. Здесь же, в колледже, мне на каждом шагу пытались показать, что со мной что-то не так. Точнее, все со мной не так. Я не так училась – хорошо, в отличие от многих. Не так выглядела, не так одевалась. Не тех поддерживала, не против тех выступала. Все решения, которые я принимала, все мои поступки, каждое мое телодвижение – все было неправильным! Этого мне не прощали. Я получила статус изгоя.
Это была вторая порция странных людей в моей жизни. Потом их будет много. Меня всегда поражали они, эти странные люди. И как они умеют все устроить так, что нахождение рядом с ними становится для тебя сущим адом? А главное, зачем им все это нужно – вот так себя вести? Откуда это в них – какая-то странная любовь к насмешкам и издевательствам? Помню, как на семинаре по психологии они прикрепили мне на лоб записку с надписью «проблема». Мы играли в игру, в которой, задавая вопросы, нужно было угадать, кто ты: какой термин или понятие. И мне на лоб приклеили бумажку с надписью «проблема». Эта жестокая глупость показалась им забавной… Они хихикали, когда перебирали бумажки и подыскивали ту, что для меня… А потом хихикали, когда я долго не могла угадать, кто я. Внезапная острая жалость к себе больно кольнула меня в сердце. Я тогда провалиться хотела от обиды и унижения. Я вспомнила, как в тот день после учебы ехала домой. Сидя одна на заднем сидении автобуса, я закрыла глаза и подумала: «Господи, а ведь я самый несчастный человек на свете. А все эти люди даже не знают об этом. Им невдомек, кто едет с ними в одном автобусе». И так думала девчонка в восемнадцать лет! Такая молодая, но уже сломанная!
Ежедневно встречая своих обидчиков в коридорах, я задыхалась в молчаливом бессильном возмущении. А что же мои «друзья»? Именно одна из вчерашних подруг и прикрепила мне на лоб записку с надписью «проблема». И засмеялась вместе со всеми. Даже громче и радостней, чем все. Смешно ведь! Так в очередной раз друзья оказались «друзьями» и разлетелись, как шелуха. Как пустые фантики от конфет. Они всегда разлетались, так уж повелось: и в детстве, и в колледже, и потом в течение жизни. Как-то, когда учиться оставалось меньше года, я ехала домой – на том же седьмом автобусе, на котором потом ездила на вокзал покупать билет до города …sk, – и вдруг меня осенило (меня почему-то частенько осеняет, когда я еду в автобусе):
«Какая это будет радость: исчезнуть из их жизни и навсегда вычеркнуть их из своей. Никогда больше не думать о них!»
Помню, мне стало так легко от этой мысли: ведь я и правда никогда их больше не увижу. Уеду, начну все сначала, без них. Так, как будто их никогда и не было. Помню, как билось тогда мое сердце – от радости этого открытия. Иногда это такое счастье – просто знать, что больше никогда кого-то не увидишь. Особенно когда речь идет о странных людях. Впоследствии это и стало моей стратегией психологической защиты – просто забыть о них. Их не было. Я так решила. Но к моей досаде жизнь подбрасывала мне все новых и новых странных людей – тех, кого я не хотела бы помнить. С годами их становилось все больше и больше…
Я с хрустом разжевала тонкий картофельный ломтик. Чипсозависимость. Еще одна дурная привычка, которая у меня появилась в городе …sk. Когда все плохо, все, что я могу – это грызть чипсы. Однообразный механический хруст отвлекает. Позволяет не думать о плохом. Но в тот вечер это почему-то не срабатывало… Сделав глоток пива, я перемотала пленку воспоминаний на следующую главу:
«Офисные подружки»
В городе …sk мне всегда попадались исключительно женские коллективы. Точнее, я в них попадала. В какой-то момент мне даже стало казаться, что они преследуют меня. Как карма. Как проклятие.
Мои новые «офисные подружки» разительно отличались от «институтских» и тем более от моих немногочисленных провинциальных приятельниц из Города Высоких Деревьев. Цели, устремления, амбиции – вот чем жили эти высокомерные энергичные леди. Они были помешаны на достигаторстве. Они хотели неприлично многого. Они вечно куда-то спешили и очень боялись не успеть. Они хотели хорошо устроиться и делали для этого все возможное. Они из кожи вон лезли, чтобы любыми путями прорваться, пробиться к другой жизни – лучшей, чем та, что у них была. Для этого они непрестанно совершенствовали себя, правда, в каком-то странном, очень узком смысле – исключительно внешне, совершенно не думая о том, чтобы стать хоть чуточку умнее и добрее. Например, прочитать какую-нибудь хорошую книжку. Или посмотреть фильм, который заставит задуматься и что-то понять.
«Офисные подружки» все как одна придерживались культа стервозности, столь популярного в те годы. Тогда считалось, что у тебя нет никаких шансов добиться чего-то в жизни и привязать к себе завидную мужскую особь, если ты не стерва. Хотя лично мне стервы никогда не казались хоть сколько-нибудь привлекательными. Я ни за что не хотела бы быть одной из них. Но мои «офисные подружки» старались быть именно такими – и надо сказать, у них это неплохо получалось.
У нас не было никаких шансов подружиться. Мы были слишком разные, из разного теста. «Офисные подружки» постоянно сравнивали меня с собой и неизменно констатировали наше различие. Я действительно была не похожа ни на них самих, ни на кого другого из тех, кого они встречали до меня. Я вызывала недоумение и раздражение. «Офисным подружкам» пришлось не по вкусу, что я не разделяю их любви к сплетням – а это было основное содержание их рабочих бесед. «Офисным подружкам» было не понять, что кому-то может быть совсем не интересна личная жизнь других людей. Равно как и охота на состоятельных мужчин. Они готовы были выпрыгивать из трусов, лишь бы выйти замуж. И соревновались, кто из них сделает это раньше и на более выгодных условиях. Они фыркали, когда я сказала, что меня интересуют не поиски богатого мужика, а живопись и поэзия. И, кажется, мне не поверили.
Другими словами, дружить с такой, как я, было неинтересно и непрестижно – с точки зрения того, что понимали под «дружбой» эти амбициозные и пустые молодые самки. Они презрительно наморщили носики, услышав, в каком доме я живу. Именно от них я и узнала, что этот район города …sk, оказывается, называют «трущобами». Мне, в свою очередь, тоже было неинтересно с ними. Все, что они могли – это обсуждать шмотки, мужиков и других девиц, которые кому-то из них не нравятся. «Офисные подружки», ни одна из них, не могли удовлетворить мой специфический голод – голод по общению с умным, глубоким, близким мне по духу человеком.
Я не помню их имен и лиц – ни одной из них. Все, что я помню, это общее для них всех странное желание зачем-то подкрасться поближе и, под видом дружбы и симпатии, выведать, чем ты живешь, о чем болит твое сердце. Они и «дружили»-то со мной лишь до тех пор, пока им нужно было что-то про меня разузнать, чтобы, узнав это, ударить в то самое место, укусить побольнее (не понимаю только, зачем). А потом – когда навредить мне больше было нечем, – «офисные подружки» просто уходили. Зачем они так делали? Оставалось только гадать. Может, эти хищницы боялись, что другая «хищница» окажется более скорой и удачливой в охоте. Урвет себе добычу пожирнее, будь то лакомая должность или состоятельный муж. Вот и работали на опережение, стараясь заранее тебя «обезвредить» – даже когда ты и не помышляла делать свой «бросок».
Оказалось, что я сама совершенно не способна к такому пустому, поверхностному, лицемерному взаимодействию. В котором люди делают вид, что дружат с тобой, в глаза улыбаются тебе, но ты никогда не можешь знать, что они в действительности думают о тебе и что они в один прекрасный день выкинут. Мое понимание дружбы входило вразрез с тем, как ее себе представляли «офисные подружки». Для меня дружба – это когда ты можешь доверять человеку и можешь на него положиться. Когда он желает тебе добра и никогда тебя не предаст. Именно это я сама готова дать тому, кого назову своим другом. Но взамен я всегда получала что-то иное, совершенно неравноценное. Это были какие-то суррогаты дружбы. Мы куда-то ходили с «офисными подружками», куда-то ездили, где-то развлекались, шлялись по торговым центрам и супермаркетам, покупали себе косметику и наряды. Кто-то из них меня предавал и продавал. Выпытывал мои секреты и использовал это против меня. Доверчиво подпущенные слишком близко, некоторые из них смогли серьезно меня ранить. Но я кое-чему научилась за годы жизни в городе …sk – легко избавляться от этой «дружбы». Отсекать от себя таких «подруг» – быстро и решительно, без сожаления. А самое главное: ЗАБЫВАТЬ их, забывать их лица, забывать окончательно, не оставляя им возможности когда-нибудь вновь воскреснуть в моей памяти. Я регулярно чистила свой круг общения, безжалостно отсеивая тех, кто не прошел проверку. «Офисные подружки» мелькали, как красочные пустые фантики от конфет, и так же легко, как фантики, разлетались, уносимые ветром под названием Время.
Оглядываясь назад, понимаю: именно этот опыт пустой и фальшивой дружбы повлиял на то, что я стала необщительным, замкнутым и недоверчивым человеком. Точнее, я всегда была такой, просто теперь эти черты еще больше обострились. Этот негативный опыт взаимодействия усугубил мою природную тягу к одиночеству. Я стала хронической одиночкой. Не было того, кто мог бы меня понять. Люди, с которыми сводила меня жизнь, – им нельзя было довериться и им нельзя было верить. После «офисных подружек» я больше не пыталась заводить дружбу с кем бы то ни было. Совсем замкнулась в своей раковине – той самой, из которой меня когда-то своими любящими добрыми руками ненадолго сумел достать мой заботливый и терпеливый Дим.
***
Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала…
Анна Ахматова. Северная элегия
И все-таки в глубине души я верила: есть в этом мире люди, предназначенные мне в друзья. Они где-то есть, они непременно где-то есть, но я не знаю, где их искать. Я почему-то никак не могу их встретить. Корень всех моих несчастий в том, что я все время встречаю не тех, а тех почему-то не встречаю. Или встречу – и тут же потеряю, как потеряла Дима… И вот я застряла здесь одна, в этой тесной убогой комнатушке, в этом старом доме, в этом ненавистном городе, где одни не те… Одни не те… Все, что меня окружало, было какое-то пустое и бестолковое. Все мое общение в городе …sk было сплошной лицемерной суетой. Другого общения жаждала моя душа – основанного на родстве душ, на глубокой сердечной привязанности, на притяжении, на честности и взаимном уважении. Это общение должно было стать, как мне виделось, результатом судьбоносных встреч, но… Таких встреч, после Дима, в моей жизни больше не было.
Я, правда, пыталась уверить себя, что все нормально. Что я уже привыкла к такому положению вещей. Привыкла идти по жизни одна…. Но я обманывала себя. Мне так не хватало близкого человека… Чувство тотального одиночества только усугубляло мои бытовые и финансовые проблемы, делая мое существование в городе … sk еще более тяжким, просто невыносимым.
Лишь один человек за все эти годы отнесся ко мне с теплотой и участием.
Мы встретились в супермаркете недалеко от дома. У меня тогда было совсем туго с деньгами, и я взяла только самое необходимое из продуктов. Я старалась не смотреть на все эти разноцветные баночки и пакетики, которые словно специально дразнили меня, соблазнительно выстроившись на полках в идеально ровные ряды. Проходя мимо хозяйственного отдела, я вспомнила, что в доме нет еще и стирального порошка. И средства для мытья посуды.
«Ну почему бытовая химия заканчивается вся одновременно, причем вместе с деньгами?» – сердито пробормотала я себе под нос.
Я открыла кошелек и пересчитала мелочь – точно так же, как когда-то делала моя мать. За все эти годы (а прошло уже несколько лет, как я переехала в город …sk) я ничего не накопила на черный день – такой, как этот.
«Нет, – я вздохнула. – Не сегодня».
Отдав на кассе последние сбережения, я направилась к выходу, но, зацепившись каблуком о резиновый коврик, споткнулась и выронила из рук пакет. Все его содержимое вывалилось на пол. Я присела на корточки и начала собирать свои покупки, но тут же все бросила и опустила руки. Это было последней каплей в череде моих неудач.
– Давай я помогу!
Ко мне подбежал невысокий симпатичный паренек, в джинсах, бейсболке и огромной бесформенной толстовке. Присев на корточки рядом со мной, он начал быстро подбирать с пола мои продукты и ловко складывать их в пакет.
– Я помогу тебе их донести. Я тебя знаю – мы с тобой живем в соседних домах.
Паренек весело подмигнул мне. Кудрявая прядь пушистых каштановых волос выбилась из-под его бейсболки. Эта прядь, а также огромные голубые глаза в пол-лица, маленький аккуратный носик и высокие скулы вдруг навели меня на странную мысль…
– Ты девушка?!
– Тише! Пойдем скорее! Мы сидим на дороге и всем мешаем.
Она взяла меня за руку и вывела из супермаркета. По дороге мы весело болтали. Моя новая знакомая проводила меня до самого подъезда.
– Ну вот, ты и дома. А я живу вон там. Видишь серую двухэтажку? Квартира 3. Заходи в гости! – девушка сделала смешную гримаску и закатила глаза. – Здесь мало адекватных людей, буду тебе рада. Ну пока!
– Подожди. Это не мое дело, но можно тебя спросить: зачем ты так одеваешься? Ну, просто можно подумать, как будто ты…
– Парень?
– Ну да.
Моя новая знакомая снова состроила ту же гримаску.
– Так просто безопасней. Разве ты сама этого еще не поняла?
Она хитро мне подмигнула, помахала на прощание рукой и побежала к своему дому.
– Ты правда заходи! – обернувшись, крикнула она. – Если что-то будет нужно. Или просто так!
В гости я к ней почему-то так и не зашла. Но мы часто встречались на улице. Моя новая знакомая каждый раз махала мне издалека рукой и приветливо улыбалась. На душе становилось тепло от ее дружеской улыбки.
Кроме этой добродушной соседской девушки у меня в городе …sk не было никого – ни одного близкого человека. А я даже не спросила, как ее зовут. Мучительно желая найти настоящих друзей, я, видимо, безнадежно разучилась это делать – открываться и верить.
***
Когда-то, в прошлой жизни, я любила петь. Когда-то у меня был голос, и у меня неплохо получалось. Пытаясь напомнить себе, что я не всегда была вот этим, я тихонько затянула песенку. В стену тут же постучали. Да что ж такое! Ни жить, ни петь здесь нельзя!
Да, я по-прежнему жила в крохотной комнатушке бабушки Фриды, в этом жутком старом доме, откуда мне захотелось сбежать в первые же дни. За эти годы у меня так и не появились деньги на «улучшение своих жилищных условий». Странно, не правда ли? Если из меня высасывают все мои силы, если забирают все мое время, все, без остатка, то почему я не получаю за это более достойную компенсацию? Но где бы я ни работала – а за эти несколько лет я сменила уже столько контор – обязанностей и внеурочного труда было неизменно много, а заработная плата всегда была маленькая. Просто смешная.
Мне часто приходилось менять работу. Я сама не понимала, почему, но после того злополучного салона дверей как будто все пошло наперекосяк. Те варианты, которые на собеседовании представлялись так себе, на деле оказывались еще хуже. Но от безысходности и безденежья я соглашалась и на них – на должности в каких-то непонятных конторах, без перспектив и финансовых выгод. Там из меня выжимали всё, все соки. Превращали меня в отжатый чайный пакетик. С работы я приползала уже поздно вечером, совершенно измотанная и ничего не соображающая. Сил хватало только на то, чтобы раздеться и завалиться спать. Иногда я просто падала на диван животом вниз и засыпала прямо в одежде. И лишь часа через два вставала, чтобы переодеться и поужинать. Были года, которых я не помню. Они стерлись из моей памяти. Помню только, что мне постоянно хотелось спать. Больше ничего.
Все это время я жила от зарплаты до зарплаты. Денег едва хватало на существование, взамен же у меня забирали не только все мои силы, но и все мое время. Довольно циничным образом мои хитрые работодатели умудрялись похищать его все – в том числе и то, которое я не собиралась им предоставлять. Ведь даже придя домой, я в каком-то смысле оставалась там, в офисе. О, сколько ночей я мысленно провела «на работе» – не в силах успокоиться, пытаясь переварить то, что произошло за день! Раньше рабов заковывали в цепи, лишали свободы физически… Сейчас они полонят нас психологически, не только покупая за гроши наше рабочее время, но и похищая (нагло, вероломно и, разумеется, бесплатно) наше личное время. Когда ты не освобождаешься от рабочих вопросов ни на минуту. Когда, даже придя домой, ты мыслями остаешься там, в ненавистном офисе…
Находиться в этих офисах по большей части было не то что некомфортно, а просто невыносимо. Наши бережливые работодатели экономили не только на нас, но и на всем остальном, не считая нужным хоть как-то улучшить условия труда. Да что там: сделать хотя бы температуру воздуха в офисе пригодной для обитания! Зимой нам приходилось сучить коленками в плохо отапливаемых помещениях, а летом, наоборот, изнывать от жары и духоты из-за проблем с вентиляцией, которые никто не решал годами. Когда единственный на весь офис кондиционер был давно сломан, и в нем даже поселилась плесень!
И если бы только это! Нет, кроме нашего времени и нашего здоровья нашим работодателям зачем-то нужны были еще и наши нервы – все, без остатка! До последней нервной клеточки! Руководству зачастую было глубоко плевать на то, что творится в коллективе. Ненормальная, нездоровая обстановка, когда одни съедают других, была в порядке вещей. Моббинг и боссинг… Сейчас этому поведению даны названия. Аля уверяет, что скоро ему будет дана и соответствующая оценка с точки зрения закона (впрочем, в этом я сомневаюсь). А тогда мы и слов-то таких не знали. Не знали их и те, кто производил над нами все эти психологические «эксперименты». Которые, к сожалению, нередко оказывались успешными – для самих «экспериментаторов». Часто основанием для увольнения человека становились сплетни и козни его коллег. Опыт и профессионализм сотрудника, качество его работы, отзывы его клиентов в расчет не принимались. Поиском правых и виноватых никто не занимался, все решали очень быстро. «Уволить на месте», как любила повторять самодурка Кантур – такой принцип действовал в большинстве компаний, в которых мне довелось поработать. «Уволить на месте» было гораздо проще и быстрее, чем попытаться во всем разобраться.
Постоянно думать о том, что малейшей твоей ошибкой кто-то обязательно воспользуется. Постоянно думать о том, что тебя могут подставить – в любой момент. И если ты споткнешься, тебе помогут упасть – одним конкурентом меньше! А еще адский график, без времени не то что на обеденный перерыв, даже на стакан воды! Наспех засунутые в себя бутерброды всухомятку, от которых портится твой желудок. А потом еще бессонные ночи, когда ты ворочаешься с боку на бок, не в силах забыть события прошедшего дня… И зная, что завтра будет точно такой же день… Представьте, в каких условиях нам приходилось трудиться! И выхода не было: даже если ты уйдешь из этого офиса, на новом месте будет ровно то же самое. Ничего другого тебе нигде не предложат.
Впрочем, вынужденно соглашаясь на очередную работу, я каждый раз наивно верила, что вот в этот раз все будет по-другому, и сделка между мной и работодателем будет такой:
«Любезный! На время действия трудового договора я соглашаюсь добросовестно выполнять свои трудовые обязанности. То есть от меня – мой труд и часы моей жизни, которые я буду на него затрачивать. От вас прошу сущую мелочь: регулярную заработную плату в том размере, о котором мы договорились на собеседовании, сносные условия труда и наличие свободного времени после работы, чтобы я могла отдохнуть и на время забыть о вас».
Но каждый раз выходило так, что эта сделка получалась какой-то нечестной, однобокой, невыгодной для меня. В те времена много говорили о том, что мы должны уметь продавать себя. Это почему-то никого не коробило. Считалось даже в порядке вещей – вы можете себе такое представить? Продавать себя… Если именно так на все это смотреть, то я совершенно не умела этого делать. Себя я продавала без всякой для себя выгоды. Каждый раз все происходило по одному и тому же навязанному мне сценарию. Я проводила в офисе большую часть своего времени, не оставляя практически ничего для себя. Я работала добросовестно и знала, что приношу своим работодателям неплохие деньги. Но что я получала взамен? Было ли то, что я получала, равноценным тому, что наши боссы у меня – и у всех нас – нагло забирали? Однозначно нет. На этих работах они просто использовали наш ресурс, не предоставляя нам за это никакой достойной компенсации. За наш труд, за наше время, здоровье, нервы нам платили сущие копейки… Моя зарплата… она была заплатой на вечной дыре моего бюджета… Получив эту «заплату», я шла в магазин и покупала то, что к тому времени успевало закончиться (а заканчивалось обычно все), вынося оттуда толстенные пакеты и изрядно похудевший кошелек. Иногда, в особо тяжелые периоды, после увольнения из очередного офиса, мне снова приходилось довольствоваться солеными семечками и ватрушками с творогом.
Мать подливала масла в огонь моей и без того уязвленной гордости:
– Что? Кем ты работаешь? Магазин канцелярских товаров? Моя дочь вполне заслуживает места получше! Там тебя никогда никто не высмотрит, потому что богатые мужики в такие места не ходят. Нет, надо приехать и взяться за тебя! А не то еще пара таких пустых годков, и твою жизнь можно будет смело выкидывать на помойку!
Она думала, что все так просто в городе …sk! Наслушавшись матери, я и правда пыталась претендовать на более высокие и перспективные должности, в том числе, в тех компаниях, в которых на тот момент работала. Но всегда выбирали кого-то другого. Когда я узнавала, кому в итоге доставалась должность, я каждый раз недоумевала: предпочтение тому или иному человеку отдавалось не по его достоинствам, не по личным и деловым качествам, а словно по чьей-то прихоти. Необъяснимо. Непредсказуемо.
«Чем же они руководствуются в своих решениях?» – недоумевала я.
Я, наверно, никогда не пойму, что не так с жителями города …sk.
Ясно было одно: никогда я ничего не добьюсь в этом странном городе … Странные люди вырываются здесь вперед. А для меня годами все оставалось таким, каким было. Упахиваться в жутких условиях за мизерную плату, когда тебе к тому же постоянно внушают, что ты никудышная и что тебе оказывают милость, позволяя здесь работать – постепенно это стало чем-то вроде привычки. Частью обмена веществ. Жить так было невыносимо, но я так жила. Я и представить себе не могла, что можно жить как-то по-другому. Точнее, что именно я это могу. Я вынужденно терпела все. Я не знала, как из этого выбраться.
***
Следующему поколению повезло больше, потому что они не такие, как мы. Они умные. Они целеустремленные. Они с юного возраста знают, чего хотят и как к этому прийти. Мы были совсем другими. В отличие от них у нас не было цели. Не было какого-то четкого плана, как добиться в жизни того, чего ты хочешь. Мы не задумывались о будущем. Нам внушили, что наша жизнь сложится как-то сама, без нашего участия. Достаточно просто не быть глупым, не быть упрямым и послушно плыть по течению. Для парня главное – выучиться в институте на кого-нибудь типа юриста. А для девушки – выйти замуж.
Вот и я всегда надеялась, что из меня как-нибудь что-нибудь получится. И хотя у меня, как и многих моих ровесников, не было никакого продуманного плана, никакой дорожной карты и я просто куда-то шла, тем не менее я всегда надеялась, что куда-нибудь я выйду. И я совершенно точно не была готова к тому, что зайду туда, где я нашла себя сейчас. Моя жизнь почему-то не сложилась сама собой, как нам обещали в детстве. Как она сложилась едва ли не у всех, кроме меня. В таком-то году эти «все» устроились на хорошую работу и теперь получают за нее не «заплату», как я, а неплохие деньги. В таком-то году они встретили того, с кем теперь счастливо живут вместе.
Это был общий универсальный план А, который должен был реализоваться у каждого из нас, по умолчанию, без каких-либо особых усилий. С большинством из нас так и происходило.
Но никто никогда не говорил нам, что делать, если ты видишь, что этот план не работает в твоей жизни, что что-то не получается, идет не так. У нас не было плана Б. Нас просто не учили его готовить.
Мы не готовились к взрослой жизни. Мы собирались умчаться от нее на Димином «байке». Но взрослая жизнь настигла нас, и она оказалась такой:
«Ты вынужденно занимаешься совсем не тем, что тебе нравится и чем ты когда-то хотел заниматься. На то, что тебе нравится, у тебя нет либо времени, либо денег. Чаще и того, и другого. Тебя окружают чужие и чуждые тебе люди, среди которых нет ни одной родственной души. Миф о родственных душах вообще разбился вдребезги! Ты либо живешь один, либо затыкаешь дыру одиночества одним из этих чужих и чуждых тебе людей. И ваши отношения даже отдаленно не смахивают на любовь, о которой ты мечтал когда-то. Не только эта, но и никакая другая твоя мечта не сбылась. Ты как будто действительно умер молодым, каким-то чудесным образом продолжая свое существование в своей физической оболочке. Но тебя словно нет. Ты никто.
А Институт искусств – не более чем красивое здание с колоннами».
Моя жизнь представлялась мне чередой разочарований и неудач. Я жила совсем не так, как сама хотела. Меня мотало, как щепку в бурном водовороте, и я ничего не могла с этим поделать. И это настолько меня вымотало, что в какой-то момент мне стало совершенно безразлично, что происходит с этой щепкой и что с ней будет дальше. С такой же глупой и виноватой улыбкой, как у того перевернутого Повешенного на одной из карт, я шла на очередное собеседование и ввязывалась в очередную сделку по невыгодной продаже себя.
Весь год до увольнения, за которым последовала затяжная депрессия, когда под несмолкающий лай собак я серию за серией просматривала свою неудавшуюся жизнь, я проработала в цветочном салоне. Об этом не знала моя мать – иначе она стала бы презирать меня еще больше. Коллектив снова был женский, если не считать работника, который занимался доставкой букетов. Девушки в глаза говорили друг с другом прохладно и настороженно, за глаза же проявляя нездоровый интерес к личной жизни своих товарок. В вопросах интимных, которые их совершенно не касаются, некоторые люди умудряются быть чрезвычайно любопытными и настырными. Почему я до сих пор одна? Почему не выхожу замуж? Но у меня ведь кто-то был? Почему ничего не получилось? В ответ я пыталась объяснить, что как творческая личность я нахожусь в постоянных творческих поисках, а не в поисках мужа. Коллеги-цветочницы смотрели на меня, как на умалишенную. Думать так было не принято. Да такого и не может быть: ну какая девчонка не мечтает поскорее выскочить замуж? Чтобы можно было жить на содержании мужа, не работать и ни о чем не думать. Ведь это единственное, чего ты должна хотеть. Девицы не верили, что у кого-то это может быть иначе. Меня считали хитрюгой и лицемерной лгуньей.
– Ну вот почему у тебя всегда такое лицо? – в раздражении спрашивала одна из цветочниц, с которой я часто оказывалась в смене.
