– Да с лицом-то моим что не так? – в ответ смеялась я.
Напарница не отвечала, лишь неодобрительно косилась на меня. Я знала, что я ей не нравлюсь. Просто не нравлюсь и все. Без всякой причины. Признаться, и я была не в восторге от этой докучливой особы. Она задолбала меня своими бестактными вопросами, которые, поначалу редкие и сдержанные, с каждым днем становились все более и более бесцеремонными. Они назойливо повторялись изо дня в день: не спросив моего разрешения, напарница методично брала каждый год моей жизни, начиная со средних классов школы, и пыталась выяснить, чем именно я занималась в том или ином году и что конкретно помешало мне тогда выйти замуж.
– Вот лично я вышла замуж в двадцать один год, – заявила она, с остервенением затягивая бант на готовом букете, словно пытаясь задушить его. – А что тебе помешало выйти замуж в двадцать один год? Вот что ты делала?
Я подумала о том, что зря я тогда побоялась играть в мюзикле и учиться вокалу. Если бы мне повезло, гастролировала бы сейчас по миру, и не пришлось бы все это выслушивать. Ну вот что отвечать на подобные пошлые глупости? К тому же я прекрасно знала, как плохо напарница живет со своим мужем. Ее поучительные интонации были просто смешны. С сочувствием смотрела я в ее ожесточенное лицо, раньше времени покрывшееся морщинками разочарования.
«Нет. Так, как вы, я не хочу».
Напарница не унималась. Изо дня в день с занудством электродрели заводила она свои докучливые расспросы, изо дня в день я получала новую порцию неуместных и совершенно ненужных мне оценок и советов.
– Да, ты хорошо выглядишь. Пока. Но я-то видела твой паспорт, когда тебя оформляли сюда.
«В чем дело? Что она хочет этим сказать?»
Меня осенило не сразу. Потерявшаяся среди кипы цветов и ворохов пестрой оберточной бумаги, заваленная разноцветными атласными лентами и бумажными бабочками, я и не заметила, как подошла к тому критическому возрасту, когда просто «положено быть замужем»: мне исполнилось двадцать пять лет. Вот так! Оказывается, прошло уже почти четыре года моей жизни в городе…sk. А казалось, я окончила педколледж и уехала из дома только вчера. Как летит время! Нет, оно не летит, оно утекает сквозь пальцы, как песок!
Вернувшись в тот вечер домой, я впервые за долгие месяцы увидела мольберт Дима. Еще тогда за неимением стола поставленный на стул (сколько – год, два года тому назад?), он так и простоял все это время на стуле! Я, конечно, ничего не написала за эти годы. Да что там: я снова забыла и про мольберт, и про то обещание, которое себе дала. Да, я помнила об этом какое-то время… Но я так уставала… Я совсем закрутилась и замоталась – до такой степени, что перестала видеть у себя под носом этот разложенный мольберт. Он так долго стоял на стуле, что стал для меня предметом мебели, частью привычной обстановки, которую я просто перестала замечать! Я провела рукой по деревянной поверхности – в пыли остался след от пальца. Да и краски уже, наверно, засохли… Когда, сколько лет назад я их купила? Я не смогла вспомнить. Охваченная внезапным щемящим чувством, я вытряхнула из деревянного чемоданчика металлические тюбики, открутила колпачок от тюбика с охрой и слегка надавила на него. На мою ладонь вытекла желтоватая мутная капля масла…
В тот вечер моего очередного болезненного прозрения я в очередной раз задумалась о своей жизни, которую продолжала растрачивать бессмысленно, впустую. Вспомнив тесную подсобку, где я ежедневно собирала и перевязывала атласными ленточками все эти нескончаемые букеты, я почувствовала, как волна горечи поднимается в моей душе. А ведь тогда, после первой подобной ситуации, я давала себе зарок не попасться в эту ловушку… Как же я допустила, чтобы это все меня так затянуло? Я взяла в руки пыльную палитру со следами того давнего багрянца. Я так и не довела те свои наброски до ума, до готовой картины. Или хотя бы до эскиза. А ведь мне казалось, что у меня столько образов и идей. Столько воодушевления! Столько запала! И где это все? Снова перегорело. Почему? Мой взгляд упал на пакет с продуктами, который я, придя домой, поставила на пол и еще не успела разобрать.
– Конечно, – в сердцах крикнула я, – если все мое время уходит на то, чтобы зарабатывать деньги на то, чтобы одеваться и есть, и больше меня ни на что не хватает! Мы продаем за деньги собственную жизнь. Но что я могу поделать? Видимо, это единственная возможная судьба для такой нищебродки, как я!
«Работа – это то место, где зарабатывают деньги на мечту – жить по своему призванию. Работа – это временно». Так я думала когда-то. Очень давно. Сейчас работа была всей моей жизнью. Работа забирала все мои силы и все мое время. Всю меня. Мечта? Да не было уже никакой мечты! Вынужденная думать о деньгах, я позабыла о том, для чего я их зарабатываю. В отупении каждодневной гонки, я смутно помнила, что должна много работать, чтобы накопить на что-то. Но на что и зачем – забыла.
Когда-то я приехала в город …sk, чтобы начать здесь все по-новому. Чтобы заниматься живописью, писать картины. Стать той, кем я хотела стать. Но вовлеченная в борьбу за выживание и измотанная этой борьбой, я забыла о тех высоких целях, которые себе когда-то ставила. Я предала себя и даже этого не заметила. Сколько прошло лет? Два года? Три? Больше? Как много времени прошло и как мало сделано! В моих руках все еще была палитра, на которой я тогда замешивала краски. На многолетнюю пыль упала слезинка, оставив на ней маленькое темное пятнышко. Я безвольно опустила руки, и палитра выпала на пол. Я представлялась себе клубком никчемности и бессилия. Мне было стыдно за себя, такую слабую, стыдно за тот опыт, который я получила и продолжала получать. За то, каким горьким, бессмысленным и безрадостным он оказался. За невозможность этому противостоять. Я опустила голову. Слезы сожаления текли по моим щекам. Покрытый пылью мольберт стал для меня символом моих нереализованных возможностей, творческих и личных. Согнувшись пополам, я рыдала, сидя на холодном полу.
***
Наш главный враг – суета и заботы дня сегодняшнего. Потом, потом, я успею сделать это потом – когда-нибудь в будущем. Сейчас я так устаю, что у меня ни на что не хватает сил. Вот и я постоянно себе это твердила, оправдывая этим свое многолетнее бездействие. Но когда долгожданное будущее становилось настоящим, продолжалась все та же суета. И не было сил из нее выбраться. Тягомотина. Меня взяла в плен ежедневная тягомотина. Когда ты так устаешь, что забываешь, что когда-то к чему-то стремился. Что когда-то у тебя была мечта.
Я часто вспоминала ту женщину из поезда. Которая говорила, что в городе …sk самое главное – не спиться и не повеситься.
Я не спилась и не повесилась. Но я потеряла себя. Моя жизнь превратилась в тупое бессмысленное прозябание вымотанного, измученного существа, вечно желающего спать. Я продолжала перебиваться скудными заработками на случайных работах, в надежде накопить на рывок в новую жизнь, который я, наверно, так никогда и не совершу. Или все-таки сумеет это безвольное существо взять в свои руки свою неудавшуюся жизнь и направить ее, наконец, в нужное русло – пока еще не совсем поздно?
Моей очередной отчаянной попыткой выйти на верную линию своей жизни было то, что я решительно, без объяснения причин, уволилась из цветочного салона, чтобы посвятить себя на ближайшие месяцы – насколько хватит моих скудных сбережений – исключительно занятиям живописью. А попутно искать работу, связанную с тем, что я уже умею – рисовать портреты. Больше никаких цветочных магазинов и мебельных салонов!
Мой пыл быстро охладили в кадровом агентстве.
– Боюсь, в нашем городе это совсем не востребовано. Даже придумать не могу, где и кому могло бы пригодиться ваше умение. Не представляю, кто ваш потенциальный работодатель. – Девушка-рекрутер какое-то время молча меня разглядывала. – И зачем вам в принципе менять сферу и уходить в творчество? Вы столько лет шли в одном направлении, накопили опыт. Вас с охотой возьмут компании с похожей спецификой. Вы легко сможете устроиться менеджером или продавцом. Зачем вот так резко все менять?
– Но я хочу рисовать! Я не хочу больше устраиваться в магазин! Это совсем не мое. Я была вынуждена это делать!
Последние слова я не сказала, а выкрикнула – громко, с надрывом. Получился какой-то дикий отчаянный вопль. Девушка-рекрутер смотрела на меня с каким-то не полагающимся ей по должности сочувствием. Как будто мое отчаяние по-человечески тронуло ее. Она еще раз перелистала мои работы.
– Вот что. Я, конечно, не могу оценить ваши рисунки с профессиональной точки зрения. Но мне кажется, они очень даже неплохи. Правда, я пока не понимаю, где могло бы пригодиться ваше умение рисовать людей – если вести речь о трудоустройстве. Допустим, вы могли бы рисовать иллюстрации для каких-нибудь журналов. Это я так, предполагаю… Это будет, конечно, не полноценная занятость, но какая-никакая подработка в виде разовых заказов. Думаю, в вашей ситуации это уже кое-что.
Наверно, я невольно затронула ее собственные потайные струны. Иначе как можно объяснить то, что она так терпеливо возилась со мной?
– Буду вас помаленьку предлагать. Попробуем устроить вас иллюстратором в какой-нибудь журнал.
Она улыбнулась. Я встала со стула.
– И еще! Чтобы я больше не видела таких потухших глаз! Здесь, в этом городе, очень непросто оставаться собой. Но вы не сдавайтесь, слышите? Боритесь! Если вы хотите рисовать – рисуйте! Пообещайте мне, что вы не смиритесь! Что не смиритесь хотя бы вы!
Я улыбнулась ей благодарной улыбкой.
– Я не смирюсь. Надеюсь, у меня получится.
– А не получится, так снова найдем вам работу продавцом в каком-нибудь цветочном салоне.
Этот аргумент подействовал. Я подняла глаза и твердо сказала:
– Получится.
***
Через пару дней мне позвонила та девушка из кадрового агентства.
– Ну что, будем устраиваться в магазин?
Наверно, я долго не отвечала, потому что она обеспокоенно спросила:
– Эй, вы там?
– Да.
– Про магазин я пошутила. Завтра у вас собеседование. В редакции детского книжного издательства. Они ищут иллюстратора. Правда, не на постоянной основе, временно. Но для вас ведь это лучше, чем ничего, ведь так? У вас есть, куда записать? Я продиктую, куда завтра нужно подъехать.
В редакции меня встретила невысокая девушка с пышной кудрявой шевелюрой. Она сразу заявила, что они будут переиздавать сказку про Золушку, и попросила показать работы, чтобы оценить мой авторский стиль. Я показала ей портрет хрупкой светловолосой девушки, которую нарисовала из головы. Эта работа больше всех, на мой взгляд, подходила для образа Золушки. Губы редакторши недовольно сморщились.
– Ну, стиля-то у вас никакого нет. Вы просто рисуете людей.
Я не нашлась, что ответить.
– Для нашей книжки вам нужно будет ее как-то стилизовать… Почему бы вам не нарисовать ей большую голову?
– Большую голову?
– Ну да. Тело маленькое и большая голова.
– Но зачем ей большая голова?
Редакторша в недоумении уставилась на меня.
– Все так делают. Такой художественный прием, понимаете?
– А разве это красиво?
Редакторша снова взглянула на меня и тяжко вздохнула.
– Как с вами сложно. А зачем красиво? Красиво никому не нужно. И потом… Какая-то она немодная, эта ваша Золушка… Неактуальная. Светлые волосы… Это же вообще антитренд. А ее лицо? Ну, вы сами посмотрите на ее лицо! Что оно выражает? Глупость и наивность. Такую раздражающую наивность!
– А может, доброту, доверчивость и чистоту души? Юность? Она же еще совсем юная… была… в сказке.
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.
– Вот что: я вижу, что рисовать вы в принципе умеете. Но если вы хотите работать с нами, вам нужно будет нарисовать другую Золушку. Новую Золушку. Скажем так, Золушку наших дней – как если бы она жила в это время. Я вам сейчас объясню, какой она должна быть. Во-первых, она будет брюнеткой…
Редакторша много еще чего говорила. Показывала кучу картинок – все из выпущенных ими книжек. Я молча слушала ее и думала о том, что если бы я нарисовала то, что она от меня хочет, «новая Золушка» предстала бы этакой злой, прожженной, многоопытной стервой, с написанным на лице презрением к этому миру и всем людям, которые в нем есть.
– Это будет не Золушка. Это будет…
Я не придумала, как закончить фразу. Редакторша смотрела на меня, словно сочувствуя моей безнадежности.
– А ваша старомодная наивная Золушка, какой вы ее видите, – это просто лохушка. Она не выживет в этом мире. Не выйдет замуж за принца. Современная Золушка должна быть стервой!
Боже, неужели это просочилось и в детскую иллюстрацию… Я ушла из редакции, с твердым убеждением в том, что совсем не гожусь на роль иллюстратора детских книжек.
***
Следующее собеседование было в глянцевом издании, посвященном моде и стилю. Его одетой с иголочки редакторше хватило беглого взгляда, чтобы оценить весь мой «творческий багаж».
– Моделей вы выбираете каких-то странных… В вашем портфолио одни классические красотки! Такая красота сегодня вызывает раздражение. Нам нужно что-то совсем другое. Подождите-ка!
Она встала и взяла с полки пачку журналов. Раскрыв несколько из них, редакторша выложила их на стол передо мной. С глянцевых страниц на меня смотрели одинаковые лица с гипертрофированными скулами, нарисованными бровями неестественно выгнутой формы, неприятно вывернутыми наружу губами и с одним и тем же выражением высокомерной недоброжелательности, написанном на каждом из них. Я давно заметила, что с экранов, со страниц печатных изданий на нас смотрели только такие лица. Мегащиты и модные журналы навязывали нам какие-то странные стандарты красоты. Поддельной, ненастоящей. Эти стандарты живо перенимались, копировались, шли в народ, тем самым множились и распространялись. На улицах в невероятном количестве я встречала такие суррогаты красоты. Ежедневно я видела сотни одинаковых пустых лиц с одним и тем же выражением высокомерной недоброжелательности. Сотни одних и тех же капризно надутых губ – другого положения они не знают. А еще мертвые наращенные волосы, длинными черными змеями ползущие по спинам… Казалось, этих девиц где-то штампуют – целыми партиями. Казалось, они выходят на улицы города прямо из-под копирки!
– И нужно что-то более стилизованное. Не такое прорисованное, как у вас. Это не интересно.
– Мне придется рисовать их… вот таких?
Редакторша непонимающе на меня уставилась.
– Да. А что вам не нравится?
– Они мне не нравятся. Я не хочу участвовать в том, что их будет еще больше…
Какое-то время редакторша смотрела на меня.
– У нас модное издание. Наши модели выбраны на основе анализа последних трендов и…
Я вышла из редакции с твердым убеждением в том, что совсем не гожусь на роль иллюстратора модных журналов. Обратно домой я шла пешком. Мне нужно было пройтись и освежить голову.
На перекрестке я остановилась под мегащитом, который своим громким ором привлек мое внимание. Показывали историю очередной выдроподобной девицы с толстыми губами, искусственными бровями и гипертрофированными скулами – на вид точь-в-точь такой, каких мне сейчас показывала модная редакторша. Я устало вздохнула.
«Красивые люди… Куда исчезли по-настоящему красивые люди? Чтобы увидел – и дух захватило от восхищения. А сердце порадовалось. Где и когда я видела таких в последний раз?»
Я вспомнила: дома, в старых маминых журналах. А еще в семейном альбоме, на старых фотографиях полувековой давности. Наши бабушки и дедушки – казалось, это были последние красивые люди на этой земле…
Внезапно я поняла, что это было. Что мучило меня все эти годы, делая мою жизнь еще более невыносимой. Груз Нелюбви – не единственное, что отравляло мое существование. Я поняла, что у меня какой-то странный врожденный специфический голод, от которого как будто страдаю я одна и который все никак не могу утолить, особенно в последние годы. Это голод по Красоте. В сегодняшней действительности мне ее катастрофически не хватает. Сегодня она как будто куда-то исчезла. Ее убрали из журналов и с экранов. И как будто с улиц этого города…
«”Красота сегодня вызывает раздражение”. Какой абсурд! Но неужели она права? Неужели сегодня это действительно так?»
Но ведь я и сама давно заметила, что это так. Нет, мне не показалось – я видела это повсюду. В том, на кого они с восторгом смотрели, в том, кому пытались подражать, в том, что они выбирали, во что одевались и как в целом организовывали среду вокруг себя, я видела одно – массовую враждебность к Красоте. Ее агрессивное неприятие. Упрямое стремление выбрать и создать что-то противоположное ей. Почему? Да, я понимала, что пытаюсь придать объективность какому-то субъективному понятию. Да, я знала, что у всех разные представления о том, что красиво. Но ведь есть какие-то базовые законы гармонии, понимание которых встроено в нас от природы, равно как и потребность в ней. Так вот это понимание и эта потребность как будто куда-то ушли. Во многих из нас этого больше нет – вот что мне было очевидно.
Но снова оказалось, что возмущаюсь и страдаю я одна. И в тот день под мегащитом собралась целая толпа любопытствующих зевак. Они с интересом слушали историю девицы, с восторгом смотрели на нее саму. А я смотрела на всех этих людей, дружно, в едином порыве задравших головы, и ясно видела, что их, в отличие от меня, все устраивает. Им и не нужно что-то иное, нежели то, что им ежедневно скармливают с экранов. Я не понимала их.
«Почему они стоят и смотрят с открытыми ртами на эти говорящие щиты? Почему им нравятся те, кого они там видят? Как можно ежедневно поглощать глупость, пошлость, безвкусицу и уродство и даже не возмущаться, что тебя этим кормят? Нет, я не буду рисовать этих страшных пустышек! Множить их своими усилиями! Тратить на них свои карандаши и краски!»
Я бросила прощальный взгляд на жалкую экранную героиню и побрела прочь. Шедшие мне навстречу девицы, ее точные копии, ленивыми движениями смахивали с лица пряди чужих волос и высокомерно смотрели на меня своими крошечными глазками из-под опахала искусственных ресниц. На улице, выходящей к торговому центру, я попала в пробку из людей. Я позволила людскому потоку нести себя. Его создала только что прозвучавшая по другому мегащиту реклама о распродаже шариковых дезодорантов. «Тропический рай для ваших уставших подмышек». Эти тупые раздражающие тексты – и какой идиот их пишет? Они внаглую лезут в мой мозг – без разрешения, помимо моей воли. Кажется, они специально сконструированы так, чтобы залезть в наш мозг. Нет, наверно, их пишет далеко не идиот… Они все верно просчитали… Потому что все, что теперь интересует всех этих людей – это распродажи и какая-нибудь очередная бездарность с мегащита. Распродажи и бездарность. Распродажа бездарности… Я не хочу жить так, как они: пусто, примитивно, мелко. Но кто поможет мне выбраться из этого омута посредственности, который меня затягивает? Сама я не могу, я пыталась… Кто подаст мне руку? В ком найти вдохновение? Нет, не просто другие лица, а других людей хочу я видеть на этих экранах. Я хочу видеть Личность, а не просто человекоподобные оболочки. Но где она? Где хотя бы один такой человек? Таких нет. Их просто нет. И не только на экранах… Обезличенная серая масса, закостеневшая в своей злобе и ограниченности, мрачно течет по улицам, по всей планете. И ты сам – всего лишь часть этой массы, не более. Как бы ты ни сопротивлялся…
***
Дома этот отчаянный, надсадный монолог в моей голове продолжался против моей воли. Он вылился в очередную серию моего многосерийного самокопания.
Невероятно, но посреди этого отчаянья судьба неожиданно подала мне обнадеживающий знак. Позвонила девушка из кадрового агентства и сказала, что меня ждут еще на одном собеседовании в крупном иллюстрированном издании и приехать на него нужно прямо сейчас. Вздохнув, я отложила пакетик с чипсами, встала с диванчика, взяла папку с рисунками и вышла из комнаты.
Когда я шла на это собеседование, я и не подозревала, что именно здесь получу не только очередной отказ, но и самую полезную для себя обратную связь. Именно эта неудача (а на самом деле, огромная удача, но я лишь намного позже осмыслила и правильно поняла всю ценность этих ценных слов) в какой-то степени и повлияла на то, что из меня впоследствии получилось.
Главный редактор издательства, женщина с седым каре, очками с бордовой оправой и тонкими губами рубинового цвета, долго и внимательно изучала мои работы. В конце концов, она отрицательно замотала головой. Все было понятно без слов.
– Вы тоже скажете, что они слишком красивы, что мой стиль рисования не в тренде, поэтому я вам не подхожу?
Продолжая изучать мои рисунки, редактор подняла брови.
– Нет, я скажу, что они всего лишь красивы, поэтому вы нам не подходите. – Она подняла глаза и пристально посмотрела на меня поверх очков. – Дело не в том, что вы выбрали неправильных моделей – слишком красивых или еще каких. Просто нужно большее, понимаете? Вы можете выбирать каких угодно людей. Которые нравятся лично вам. Главное, чтобы ваши рисунки не были просто картинкой. Вы понимаете меня?
Я молчала.
– А где вы учились рисовать?
Пришлось признаться, что я самоучка.
– А почему вы не пошли учиться живописи, рисунку?
– Я хотела поступать, но… не получилось. Жизнь пошла в другом направлении.
Редактор сняла очки и откинулась на спинку кресла.
– Понятно. Поэтому вы просто делаете то, что когда-то неплохо научились делать. А почему со своими навыками вы решили пойти именно в глянцевый журнал?
Я пожала плечами.
– Вам же нужно иллюстрировать статьи. А что-то я все-таки умею. И делаю это неплохо, ведь так?
Редактор, прищурившись, какое-то время разглядывала меня.
– А вам самой они нравятся, ваши работы?
