Жили-были старик со старухой…

Старик испуганно отодвинулся:

– Ты чего, старая? Ты не дури … Мне почём знать, как их чистют?! Или что, по-твоему в могилу к бате залезть да спросить, как он это деламши?

– В могилу надобности нет. – старуха кивнула в печной угол. – Возьмёшь тама щётку, залезешь на под, снизу пошкрябай. Потом я те гирьку дам. Залезешь на крышу, – сверху ею и пробьёшь дымоход-то. Делов то.

Старик не мигая уставился на старуху.

– Ты, старая пошла бы … Да проспалась как следует, что ли?

Старуха молча прошла в угол, достала с полки жестяную щётку и небольшую круглую гирьку на длинной верёвке. Положила всё перед дедом:

– Ты жрать любишь?

– Кто ж не любит? – буркнул он исподлобья взглянув на старуху.

Та наклонилась:

– Так вот, причуда. Вычистишь, тады и сготовлю– старуха сняла передник, повесила на крюк.

Старик молча наблюдал, как она подошла к рукомойнику, сполоснула руки и тщательно их вытерла.

– А еже ли я сорвусь и ноги себе поломаю?

– Ты как-то на пять годков подшился, а через пять часов сорвалси. Ничего,-пережила. – старуха пересыпала из ступы отмолотые зёрна и взяв сито, стала просевать от шелухи:

– Ты чего прилип-то? Я уж скоро в муку перетру, хлеб мне где печь?!

– Ещё замесить надо. – буркнул старик, взял жестяную щётку и побрёл к печи. – Ведь жили как-то, едрёна вошь!

– А вот чтоб не “как-то”, а как все люди, – не скули, а займись!

Старик кряхтя залез в печь. Скоро послышался громкий скрежет и тихий мат.

Старуха закончила просеивать, взяла мельницу и ссыпала зёрна на жернов.

– Япона мать раскудрить твою черешню!!! – старик отчаянно кашляя, выпал из печи и повернулся к старухе.

Она перекрестилась:

– Рогов тока не хватает!

Весь чёрный от сажи, старик встал и споткнувшись о лоханку, покачиваясь пошёл к сеням.

– А гирьку-то позабыл чево?

Старик вернулся за гирькой и с ненавистью посмотрел на старуху.

– Ой, ухайдокает щас свою старую! – старуха шутливо прикрылась руками.

Старик молча развернулся и скрылся в сенях. Старуха подошла к печи, чуть залезла, глянула:

– А не трухляв пень-то! – она чихнула, улыбнулась и принялась выгребать ошмётки золы.

Старик вышел из сарайки с длинной стремянкой. Приставил её к дому:

– Ну, не приведи Господи. – прошептал он и осторожно стал подниматься.

Очутившись наверху, он добрался до прибитой к крыше лестницы, которая вела к коньку. Моля Бога о том, чтобы прохудившаяся крыша под ним не провалилась, старик медленно подобрался наконец к трубе.

Сильный порыв ветра ударил в спину.

Сев верхом на охлупень, он перевёл дух и огляделся:

– Ух, а красота-то кака, чтоб я сдох!

– Етить-то ту Люсю, раздерить тя, напугал! – услышал он позади себя и, вздрогнув, оглянулся.

За трубой сидел Кузьмич. Перед ним на аккуратно расстелянном полотенце, лежала бутылка самогона, огурцы и консервы со шпротами.

– Ты?! Чего здесь …?

– А ты сам-то скумекай с трёх разов-то, еть ту Лю! Авось и…

– От своей, что ли прячешься? – сообразил старик и закашлявшись, рассмеялся.

– Да тише ты, ирод! – зашипел на него Кузьмич. – Сейчас всю мою схоронку рассекретишь!

Старик, зажав рот рукой продолжал трястись от смеха.

Кузьмич налил в стопку, протянул:

– На-ка, трясогузка, уймись!

Старик залпом выпил.

– Я отседова уж с час гляжу, как меня Зинка ищет. – довольно произнёс Кузьмич. – В жизнь не сыщет! Пошла к пристани искать, курица! – он усмехнулся и налил себе.

– Куда ж я табурет подевамши? – старуха задумчиво потёрла переносицу. – На верх, что ли с дуру снесла?

Она вышла в сени и поскрипывая поднялась на чердак.

– А знаешь, у меня ж енто … прям была чуйка, что ты здеся нарисуешься!

С этими словами Кузьмич налил себе и вынул откуда-то из сердца вторую стопку:

– Тока сам загрузи себе.

– Я вообще-то на крыше своей собственной хаты-то нарисовался.

– Так я об чём и толкую! – Кузьмич недовольно крякнул. – Чуйка, – великая сила!

Старик взял у него пустую стопку и потянулся за бутылкой.

Всё произошло в секунду. Конёк неожиданно треснул, доска под стариками проломилась и оба полетели вниз.

Когда клубы пыли рассеялись, старик поставил бутылку на дощатый настил и огляделся.

Кузьмич лежал напротив с не разлитой стопкой в руке. Между ними с табуреткой в руке стояла его старуха.

– О, Петровна! – Кузьмич охнул и сел. – А вот про тебя чуйка моя чевой-то смолчала. – он повертел головой. – Зато здесь не дует.

– Вот я тя сейчасас табуретом-то подтяну, пьянь козлиная! – старуха замахнулась.

– Погодь, старая! – старик придержал её за колено. – Не буянь. Кузьмич-то ни при чём. Подо мной провалилося …

Старуха опустила табурет, медленно села на него:

– Что ж вы окаянные наделали-то?

– Да починим мы, етить-то! – Кузьмич улыбнулся и выпил. – За час крышу справим! Чего там? – он взглянул наверх. – Пару-тройку досок, да и покроем!

Старуха с сомнением тоже посмотрела на дыру в крыше:

– Да ты уж справишь …

– Я те Петровна, крест даю! – Кузьмич истово перекрестился. – Нальёшь апосля?

– У тебя ж есть! – старуха кивнула на самогон.

– Так то ж на скорость работы!

Сверху послышался тихий шорох. В следующее мгновение небольшая круглая гирька упала прямо на бутылку и разбила её в дребезги.

С минуту все молча смотрели на растекающуюся по доскам прозрачную лужу.

Первым не выдержал и расхохотался старик. Кузьмич пару раз икнул и хлопнув себя по коленям, присоединился. Старуха тяжело поднялась с табуретки:

– Ладно. Олухи.

Она пошла к лестнице прикрывая краем платочка старческую улыбку:

– Плесну вам чутка … Для скорости.

Телевизор

– Тебе чего? – старуха подозрительно смотрела на внезапно появившегося в сенях Кузьмича.

Не смотря на то, что солнце взошло уже пол часа назад, он был ещё трезв.

– Вот видь, етить-то ту Люсю! Мне чего?! Твой же сам позвал!

– Мой? – старуха насупилась. – Когда это он тебя позвать успемши? Вродь, под глазом у меня всё-время.

– Так вчерась, когда! – Кузьмич почесал ухо. – Приходи, говорит, утром. Глянь телевизер.

– Ах, ты вона про что! … Телевизер, да. Глянуть надо. – старуха посторонилась. – Не фурычит чего-то.

– Где купили? – Кузьмич подняв плешивую голову, по-хозяйски вошёл в горницу.

– Да где мы купим-то?! – старуха зло воткнула вопрос в спину Кузьмича. – На что? На похоронки-то не отложить никак! А это-то старый в лото выиграл.

– Везёт же дурням.

Кузьмич встал посреди горницы и огляделся:

– А где ж ..? – Кузьмич хотел снова поковырять ухо, но забыл где оно и замер с поднятой рукой.

– Ты чо? – старик ткнул в огромную чёрную плазменную панель стоящую у стены. – Зенки-то раскрой.

– Ту-то Люсю в ячмень… Это чего?

– Ну ты туман, Кузьмич! – старик хрипло рассмеялся. – Это и есть телевизер. Сони.

– Соньки?! Егоркиной, что ль? – он повернулся к старухе. – Ты ж говорила, что в лотерею выиграли?

Старик от смеха зашёлся в кашле.

– Ты болтать будешь или чинить? Лотерея … – старуха взяла вёдра.

– Да я ж ума не проложу, с какой стороны и подступиться-то к нему!

– Слышь, старая? – Старик едва говорил. – А Кузьмич-то … по ходу … всё возле революции где-то … шоркается!

Старуха не сдержав улыбку, отвернулась.

– Ну … – Кузьмич наконец отыскал ухо, почесал.

– Ты не нукай. – старик перестал кашлять. – Ты ж, монтёр!

Кузьмич кивнул головой:

– Монтёр, да. Так не телевизеров же, а путей.

Старик прищурился и мотнул головой в сторону старухи:

– Ты ж, старой примус чинил!

Кузьмич довольно улыбнулся: