Вдруг откуда-то с пустынной стороны деревни мелькнуло далекое мерцание света.
Наш дом расположен на окраине, и поэтому первая мысль, которая прилетела мне в голову, – пожаловали гончие.
"Но уже почти наступила ночь, а обычно они приходят с рассветом… И им еще рано появляться в этом месяце," – с этими мыслями я начинаю сбегать вниз по лестнице.
Когда я попадаю в нашу маленькую гостиную, Нерилла и моя мама беседуют на кухне полушепотом. На первый взгляд, это обычная безобидная беседа, которой они занимаются за чашкой чая каждое воскресенье. Однако, присмотревшись, вижу обеспокоенное выражение лица мамы. Нерилла, обычно такая энергичная, говорит осторожным тихим тоном.
Озадаченная и в то же время встревоженная, я подхожу к ним и спрашиваю с ноткой неуверенности: – Мам, что происходит?
Их усталые глаза даже не замечают моего присутствия, продолжая молчаливый обмен взглядами.
Нерилла вдруг отворачивается, брызгая на лицо водой из раковины, словно пытаясь смыть с себя явное расстройство. Мама, выдохнув с трудом, кивает на обеденный стол, пытаясь спрятать свое расстроенное лицо в ладони.
Проследив за ее взглядом, я замечаю письмо. Не просто обычное письмо, а с отличительной печатью Ведасграда. Эти письма, как я поняла еще в детстве, были "официальными" уведомлениями о вторжении гончих в деревню.
Сбитая с толку, но полная решимости докопаться до сути, я беру письмо в руки.
Прежде чем развернуть его и раскрыть содержимое, я пытаюсь вовлечь двух расстроенных женщин в беседу. Однако в комнате по-прежнему царит оглушительная тишина. С чувством разочарования и безысходности я сдаюсь: – Я не умею читать, припоминаете?
Наконец мама поворачивает ко мне охваченное горем лицо, ее плечи опускаются под невидимой тяжестью.
– …Зоран, – ее голос не более чем хрупкий шепот.
– Нет. Что? ...... Нет, это невозможно, мам. Это шутка?
Как только слова срываются с моих губ, Нерилла вскакивает, словно я задела у нее какой-то нерв.
Ее виноватые глаза встречаются с моими, когда она медленно кивает.
– Сегодня утром я как обычно убиралась на почте… Случайно заметила это письмо, засунутое в пресс-ящик Совета…, – заикается она. – Зорана, нашего мальчика, обвиняют в попытке изготовления антигуманного оборудования… Должно быть, кто-то из деревни ложно или намеренно обвинил его в этом преступлении! – восклицает тетя. – Со дня на день могут объявиться эти адские псы из столицы!
По коже проносится озноб. Я на мгновение зажмуриваю глаза, усиленно соображая. Нет. Нет. Нет. Только не это!.. Я не могу его потерять. Нет! Нет! Нет!!! Своего отца я уже так потеряла! Нет. Я не позволю им забрать у меня Зорана.
Когда груз утверждений оседает во мне, я в неловкой тишине продвигаюсь к плите. Ставлю кипятиться чайник и достаю из шкафчика три чашки.
Мама и Нерилла внимательно следят за каждым моим движением, словно ожидая, что я вот-вот разрыдаюсь или впаду в панику.
Когда из чайника поднимается пар, заполняя комнату успокаивающим ароматом ромашки, я спрашиваю: – Может, чашечку чая?
Не дожидаясь ответа, наливаю в их чашки горячую жидкость. Мама, поглощенная откровениями своей потрясенной сестры, не замечает, как я, стоя к ним спиной, ловко подмешиваю в их напитки чересчур большую дозу сонного порошка.
– Чай… Поможет нам всем немного успокоиться. – я осторожно пододвигаю к ним чашки с каменным выражением лица.
Обе женщины отвечают мне слабой улыбкой, в их голубых глазах отражается безмолвная признательность.
– Спасибо, Дара. Ты так добра… – произносит тетя.
Я поднимаю оставшуюся чашку и подхожу к маме. Печаль наполняет мою грудь, когда я пытаюсь извиниться за то, что недавно отдалилась от нее. Однако она останавливает меня на полуслове, заключая в теплые объятия, в которых я и не подозревала, что так сильно нуждалась.
– Мне тоже очень жаль, моя малышка, – признается она, ее голос захлебывается от эмоций, – надеюсь, когда-нибудь мы увидим Зорана и… твоего отца.
Одинокая слеза скользит по моей щеке, но я стираю ее рукавом, прежде чем она попадает на мамино плечо.
…
Выращивая засухоустойчивые культуры в импровизированных подземных парниках, используя накопленные запасы воды и тепло солнечных батарей, можно обеспечить себя устойчивым источником пищи в жаркие дни и холодные ночи. – Воспоминания Дары
…
Я оставляю поцелуй на мамином лбу, немного задерживаясь, чтобы сохранить в памяти ее запах. Они уснули спустя двадцать минут после чая. Мирно и быстро. Как я и планировала. Касаюсь маминой руки.
– Прости меня, мама… Я разыщу папу и передам ему, как сильно мы по нему тосковали. Я вернусь домой с ним вместе. Обещаю.
Я сжимаю в руке инкассаторское письмо, смело перечеркивая имя Зорана в графе виновного. Как раз в тот момент, когда я это делаю, в деревне раздается громкий вой сирены тревоги. Они здесь.
Тихо закрыв входную дверь, я крадучись выхожу из дома. Бегу по ночным улицам, намеренно минуя видимые места, прячась в тени домов от деревенских, которые уже успели пробудиться от воя сирены и сонно выглядывали из окон в недоумении и страхе.
Вскоре, добравшись до центральной площади, я замечаю небольшую раннюю толпу. Решительно шагаю в поток собравшихся, пытаясь пробиться к эпицентру. Я не сразу замечаю двух гончих в черной форме и темных очках, но когда замечаю, то убеждаюсь, насколько они вооружены. На поясах у них висят револьверы и неведомое мне оружие поменьше, похожее на здоровенные иглы.
– Мы прибыли, дабы забрать обвиняемого в совершении преступления! – начинает один из гончих – лысый и высокий мускулистый мужчина, сканирующий толпу, словно зверь. – Код преступления 111. Попытка проектирования машины, применяемой в злодеяниях против всего живого, – скалится мужчина в недоброй ухмылке. – Кто-то желает указать на обвиняемого? Доложить на кого-то еще?
Я протискиваюсь в центр.
– Не стоит! Эта машина у меня в подвале. – заявляю я.
Мне чудится, будто все взгляды разом обращаются на меня. Я сглатываю и бросаю короткий взгляд вниз. Тишина толпы становится невыносимой, даже опешившие гончие не решаются ее нарушить. Я делаю несколько шагов вперед, демонстрируя письмо с гербовой печатью Ведасграда – скрещенные мечи, остриями вниз.
Перешептывания людей долетают и до моих ушей: "Это Дара… Да, та самая Дара с поврежденной головой, с которой дружит Зоран, помнишь? Совсем с катушек слетела, девка. Куда мать только смотрит. Да и та совсем обезумела от горя своего…"
Гончий, который до этого говорил, теперь с неподдельным интересом разглядывает меня.
"Ну… Что ж. Если это не вызывает удивления, то что же вызывет? Я-то полагал, что это будет престарелый мужик в очках. Чокнутый ученый, обозленный на столицу за то, что она выкинула его сюда, или что-то в этом роде… Но нет, – он бросает на меня взгляд с отвращением. – Оказывается, чокнутый ученый – баба.
Откуда-то из толпы раздаются повышенные голоса.
– Нет! Дара!!! Что, о боги, ты делаешь?! – раздается над толпой пронзительный голос Зора.
Я коротко выдыхаю и разворачиваюсь к гончим.
– Как звать? – один из гончих сурово обращается ко мне, стараясь разглядеть, откуда доносятся крики.
– Даряна. Мой отец Рахим был… инженером. Мать Елена – учительница. А я…
– Охотница. Я прекрасно могу прочитать это в твоей скудной биокарте. – цыкает лысый гончий, его лицо меняется на задумчивое, когда он пробегается глазами по зеленым строкам, поступающим к нему через искусственное зрение черных очков.
Я замечаю на его куртке небольшое приспособление, закрепленное на руке. Гончий перелистывает на нем какие-то невидимые глазу записи истории моей семьи, как мне кажется. Затем он чему-то усмехается и поднимает на меня пристальный взгляд.
