– Отлично, – сказал клерк, открывая свиток, – Ваш друг Том Смит?
– Он, – удивился Саймон.
– Исправлено.
– Спасибо, – поблагодарил Саймон, поворачиваясь к выходу.
– Не стоит благодарности. Может что-то еще?
Саймон остановился и с надеждой на лице развернулся к клерку.
– А можно ещё?
Тот утвердительно кивнул. Саймон задумался.
– Знаете, я любил одну девушку и хотел на ней жениться, но напился на вечеринке и нахамил ей, из-за этого она меня бросила.
– Сара Джонсон?
– Она.
– Исправлено. Дальше?
Через пару часов удовлетворённый Саймон сказал ангелу корректировщику судеб, что теперь он доволен, уверен в себе и готов идти к Петру.
– Подождите, – сказал ангел, – идти никуда не нужно. Как только я положу исправленный свиток назад на полку, Ваша судьба обновится, и Вы снова окажитесь на выходе из тоннеля.
Сказано – сделано. Саймон почувствовал уже знакомое состояние невесомости, падение, вспышка света, и вот он снова стоит на ногах, а впереди – стена с воротами.
Только на этот раз не было никакой красной дорожки: вместо ангелов к деревянным покосившимся воротам стояла очередь из молчаливых и грустных людей в одинаковых серых холщовых робах.
– Простите, – обратился к крайнему человеку Саймон, – где мы? На небесах?
– Да, – повернулся к нему бледный старик, – ждём своей участи.
– А это ворота в рай, где привратником Апостол Петр?
– Думаю, что да, но точно не уверен. Я не особенно разбираюсь в этом, в жизни я был биржевым маклером и был не очень религиозен. А Вы кем были?
– Писателем. Я – Саймон Фишер.
– Никогда не слышал о таком, – отвернулся от него старик.
Как Ахиллес помогал Гомеру Илиаду писать
Когда солнце стало клониться к земле, а дневная жара стала спадать, вместе с легким ветерком в жилище поэта принесло голос его друга.
– Гомер, ты здесь?
– Да, Ахиллес, приветствую тебя, достойный муж и мой преданный друг, заходи скорее, не стой на этом солнцепеке.
– Да, ты прав, скорее в тень, – сказал вошедший Ахиллес, вытирая пот со лба, обрамленного поредевшими седыми волосами. – Сегодня особенно жарко. Я принес вина, но оно совсем теплое.
– Я сейчас налью холодной воды из колодца, – ответил на это Гомер и вышел.
Ахиллес, кряхтя, а он был уже немолод, чтобы так далеко ходить по жаре, присел на табурет и огляделся. Он оторвал друга от работы, на столе лежали листы папируса, исписанные убористым почерком Гомера.
– Я вижу, работа у тебя идёт, – сказал Ахиллес, когда вошел поэт с большим кувшином студеной воды.
– Да, я закончил первую поэму, начал писать вторую, но пока не придумал для неё название. Нужно закончить начатое в Илиаде и рассказать, как мы все вернулись по домам после войны.
– Многие не вернулись, – мрачно вздохнул Ахиллес. Он немного отдышался, встал и взял со стола посмотреть один из листов папируса. Оба Аякса погибли, хитроумный Одиссей так и не вернулся домой.
– Ты думаешь он ещё жив? – задумчиво спросил Гомер, разбавляя принесенное вино колодезной водой.
– Кто знает, кто знает… Он очень умён, чтобы просто погибнуть или сгинуть где бы то ни было, – Ахиллес положил листок назад и почесал волосатую грудь под туникой.
– Я любил его, – сказал поэт, – но не стой, друг мой, присаживайся.
– Все любили Одиссея. Надеюсь, что он ещё жив, вернется к себе на Итаку, а затем поведает нам о своих приключениях. Да, наверняка, их было много.
– Могу себе представить, – медленно произнёс Гомер.
– Могу тебе поверить в этом, вы – поэты славитесь своим воображением, – Ахиллес отхлебнул разбавленного вина. – Уф, хорошо! Попробуй, Гомер.
Поэт задумчиво пригубил чашу и посмотрел на Ахиллеса. Тому стало явно получше, он расслабленно сидел на стуле, небольшой животик выпирал из-под туники. Никто не молодеет…
– Но что привело тебя ко мне, мой друг, в столь жаркий день? – спросил Гомер.
– Я давно собирался. Слышал, что ты закончил Илиаду, и её уже многие знают наизусть.
– Это так, нужно быстрее всё закончить. Стар я становлюсь. Глаза уже подводят, боюсь, ослепну раньше, чем закончу.
– Это я тоже слышал, – тяжело вздохнул Ахиллес, положив одну ладонь на свой животик. – Но если такое и случится, то любой готов будет помочь тебе. Стать рукою великого поэта – это честь.
Гомер отмахнулся, но было видно, что ему приятны слова друга.
– Визит мой как раз и связан с твоей поэмой, – продолжил Ахиллес.
– Как именно?
– Хотел я обсудить с тобой отдельные её моменты.
– Какие, например?
– В самом начале ты написал, если это верно мне прочитали:
«На день десятый Ахиллес созвал народ, по напущенью Геры.
Богини белокурой, что скорбию терзалась по гибнущим данайцам.
Когда ж собранье стало начинаться, явился и он сам,
герой наш, Ахиллес, ногами семенящий.»
– Всё верно, так я и написал, – сказал Гомер. Сама супруга Зевса направляла тебя.
– Так оно и было, я не возражаю, – сказал Ахиллес, – но ногами семенящий, это повторяется потом сотню раз в поэме.
– Это так, ты прав. Но такова твоя походка, Ахиллес, ты быстро передвигаешь ногами, ходишь быстрыми мелкими шажками, семенишь. Все, кто знают тебя, отмечают это, и моё дело, как поэта, описать каждого героя поэмы, отметив его отличительные черты и характеристики.
– Но, Гомер, друг мой, ты же – великий поэт, а Илиада – монументальное произведение, которым будут восхищаться тысячи поколений наших потомков! И ты пишешь – ногами быстро семенящий! Разве это поэтично?
– Да, ты прав, – задумался Гомер. А если так:
«В десятый день созвал всех Ахиллес на сбор,
ему внушила это Гера.
Богиня белокурая страдала, от гибели данайцев.
Когда народ уже собрался,
то перед ним герой наш, быстроногий Ахиллес,
мгновенно показался.»
– Быстроногий Ахиллес, – смакуя произнес гость. – Видишь, ты же можешь, когда захочешь? Ты, действительно, велик! Смысл тот же, а как звучит. Быстроногий!
– Ну вот мы и разрешили нашу небольшую проблему, – сказал Гомер, довольный, что угодил другу.
– Да, спасибо тебе, Гомер, только вот есть ещё один момент.
– Какой момент? – нахмурился поэт.
«Он в гневе меч свой обнажил,
и тотчас же Атрида бы убил.
Но много было их вокруг, не победить,
был вынужден себя он усмирить.»
– А здесь, что не так? Разве ты его убил? – изумился поэт.
– Да, ты прав, так и было, – начал успокаивать Гомера Ахиллес. – Но выглядит это, как будто я, Ахиллес, равный богам, испугался обычных людей.
– И что ты предлагаешь?
– Перепиши эти строки, Гомер. Ты же сам говорил, что мною управляли боги: Гера, Афина.
Гомер задумался, а потом прочитал:
«Он только меч огромный обнажил, чтобы убить Атрида,
явилась перед ним сама Афина, чтобы разум усмирить Пелида.»
– Так подойдёт? – спросил поэт.
– Так гораздо лучше, – согласился Ахиллес, – получается это не я испугался Агамемнона, а сами боги спасли его от моего праведного гнева.
Гомер тем временем закончил исправления:
«Ответил быстроногий Ахиллес богине,
как каждый день, как ныне,
я должен Гере и тебе внимать,
богинь великих волю исполнять.
Послушен я богам и гнев свой подавляю,
покорно меч свой острый опускаю.»
– Теперь, ты, наконец, доволен? – спросил Гомер Ахиллеса, беря в руки чашу с вином.
– Конечно! О чем говорить? Давай выпьем ещё вина, – ответил обрадовавшийся Ахиллес, подливая поэту. Но вот про дочь Брисея.
– Что ещё про Бресеиду? – Гомер остановился на глотке и отставил вино в сторону.
– Ты написал:
«Возрадуйтесь завистники мои, и вознесите славу Зевсу.
Но виноват во всем Атрид, не бойтесь, ближе подойдите.
Он вас прислал за Брисеидой к Ахиллесу.
Патрокл деву вам отдаст, вы с нею прочь тотчас уйдите.»
– А здесь то, что не так? – взволновано спросил друга Гомер.
– Получается как-то нехорошо. Не находишь? Агамемнон захотел забрать мою деву и забрал, без моего сопротивления. Я сам её отдал ему.
– Но так и было! – горячо воскликнул поэт. Разве нет?
– Конечно, так и было, – начал успокаивать друга Ахиллес. – Не драться же нам между собой из-за добычи! К тому же, сама она была так себе, вся ценность только в том, что дочь жреца.
