– Выходит, что ты, Борисыч, из будущего?
– Да. Но я не Миронов.
– В смысле?
– У прерывателей есть особые привилегии. Они могут перемещаться в любое удобное тело, замещая сознание хозяина. Таблетки, – Борисыч потряс коробкой. – Они помогают удерживать контроль над хозяином. И находиться в чужом теле стрелочник может больше трёх дней. Там, – Миронов обвёл пальцем вокруг себя, – я лежу сейчас в специальной камере, в которой поддерживаются все функции моего организма.
– Круто, – сказал я.
Слова Миронова всё с бо́льшим трудом укладывались у меня в голове. Всё происходящее казалось теперь сном. Я уже не помнил, почему сижу возле этой берёзы. Мы что, приехали с Борисычем на рыбалку? Наверно. А он травит мне какую-то байку про перемещение во времени. Но было здорово его слушать. Всё вокруг выглядело умиротворённым и насыщенным грандиозным смыслом.
– Лёша! – прозвенел над самым ухом голос Миронова.
– Что? – из последних сил прошептал я.
– Я тебе рассказываю обо всём этом, потому что ты нужен нам.
– Хорошо, – кивнул я головой.
– Скоро ты тоже станешь прерывателем. Понимаешь?
– Ага.
Я почувствовал лёгкий укол в запястье. Это Борисыч снова нажал на часовую головку.
– До встречи, Алексей, – сказал он. – На другом берегу, – приставил к моей голове дуло пистолета Ракитова и нажал на курок.
Часть вторая. Прошлое
18 июня 1983 года. Город Перволучинск.
Глава первая
Проснулся я, как обычно, в половине седьмого утра. Попытался посмотреть на свои наручные часы, которые на ночь снимал только на выходные, но на руке их не обнаружил. Я вообще не узнал руку. Она была не моя. Первая же мысль свелась к тому, что я всё ещё сплю, потому что вслед за рукой необычным мне показалось всё: и свет из-за занавесок струился не такой, как всегда, и обстановка в комнате была, хоть и знакомой, но не моей; даже запахи и звуки особенные, от которых вдруг защемило на сердце. Боже! Да это же… Это же моя комната в Перволучинске! Да к тому же ещё такая, какой она была в моей юности: светло-голубые обои с белыми лилиями, сплетёнными в вертикальные полосы; сервант с разноцветной посудой внутри и с оранжевой вислоухой собачкой сверху. А рядом с ней покрытый чехлом фотоувеличитель.
Я лежал на раскладном диване под белоснежным одеялом с квадратным вырезом в середине.
С кухни доносился стук тарелок и шум льющейся из крана воды. И пахло… Это был аромат пирогов с изюмом, моих любимых, которые пекла мама, когда отец привозил с продовольственного склада из Лазарево редкий в наших краях изюм. Но это не сон. Это не может быть сном. Всё вокруг казалось слишком реальным.
Я выскочил из постели и подбежал к подоконнику, где раньше всегда стояло круглое зеркало, на обратной стороне которого имелась картонная вставка с рисунком мальчика и смешной надписью «Алёша-галоша». Отодвинул шторы. Вот оно. Я присел и посмотрел на своё отражение. Не может быть! Это был я, только совсем юный, с едва наметившимся пушком усов над верхней губой.
В голове загудело, и резко стала нарастать боль. Она надувалась, словно воздушный шарик, и через минуту как бы лопнула, оглушив меня и оставшись лёгким свистом в ушах. И я вспомнил. Всё вспомнил. И мои приключения в Подковах, и оставшуюся в отделении Марину, и последний разговор в лесу с Мироновым. И его слова: «Встретимся на том берегу». Так вот, значит, оно как?! Вот что за берег он имел в виду! Миронов говорил мне о реальных вещах, в которые я вдумываться особенно в тот момент не мог, поскольку просто-напросто умирал. Теперь же понимание обрушилось на меня лавиной. Так… Главное, спокойно. Без паники. Сколь бы фантастично это ни выглядело, мне придётся принять это таким. Других вариантов нет. Я жив. Я у себя дома, только в прошлом. Интересно, какой сегодня день?
Я выпрямился, раздвинул шторы и посмотрел в окно. Ещё нет «Детского мира», который построили, заслонив вид на дорогу… В каком же году его построили? В тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом? Или в тысяча девятьсот восемьдесят пятом? Не помню точно. В любом случае сейчас как минимум восемьдесят третий. Молочный магазин всё ещё на своём месте, повёрнутый обратною стороной букв. «Низагам околом» – так я всегда читал это. Слева от магазина дымила санэпидстанция. А ещё левее, возле клуба – огромный дуб. Ещё не спилили. Спилят его осенью восемьдесят третьего. Это я помнил точно, потому что на пне, оставшемся от дуба, я вырезал ножиком «АЛ + ЛМ =» и нарисовал сердечко. Меня тогда ужалила оса, какая-то подземная оса, на норку которой я случайно наступил сандалией. Было больно. Может, оттого и запомнил так хорошо. Получается, что отец ещё жив?! Или… На улице лето. Но какой месяц? Надо бежать к маме. Обнять её, расцеловать, сказать, что я очень её люблю.
Я быстренько надел носки и трико и поспешил на кухню.
Из-за закрытой двери ещё сильнее тянуло запахом пирогов. Я осторожно покрутил ручку и тихо вошёл на кухню.
Мама стояла возле раковины и мыла от налипшего теста отполированную за долгие годы стряпни доску. Рядом лежала скалка, такая же тёмно-жёлтая от въевшегося в неё масла. Окно было настежь раскрыто, но от плиты всё равно пыхало жаром. Прямо перед окнами порхали стрижи, перекрикивая шум воды и работающей газовой колонки.
Я тихонечко подошёл к маме со спины и обнял её, прижавшись всем своим щуплым телом. Господи! Живая. Мама. В синем в белый горошек платье и в розовом цветастом фартуке. На голове – белая косынка. Такой я её всё ещё мог вспомнить. Колдующей у плиты или перебирающей крупинку за крупинкой пшено.
Мама чуть вздрогнула.
– Алёшка! – воскликнула она и обернулась. – Как напугал-то, чертёнок. Ну ты что крадёшься-то? И чего вскочил спозаранку?
– Мама, – протяжно проговорил я и поцеловал её в щёку.
– Да что с тобой? – улыбнулась она. – Что за нежности такие? Раньше тогда вставал бы, когда тесто делала. Помнишь, маленьким-то ты любил танки лепить?
– Танки?
– Не помнишь? В пять утра вместе со мной вставал и лепил из теста всякое. Особенно любил танки.
– Что-то припоминаю, – сказал я, хотя совсем ничего из подобного не помнил.
Я просто стоял и любовался мамой. Пусть бы она говорила чего угодно – я бы соглашался со всем.
Последний год её жизни стал испытанием и для неё, и для меня. Рак поджелудочной. Четвёртая стадия. Она не жаловалась до самых последних дней, когда уже помочь ей ничем было нельзя. Я, конечно, замечал, что она сильно сдала. Стала реже готовить, часто вставала по ночам в туалет, быстро уставала днём, даже если никаких особенных нагрузок не выпадало. Я полагал, что именно так надвигается на человека старость. Да и всё моё время уходило тогда на учёбу – некогда было подумать о чём-то другом, а дома я жил только во время зимних и летних каникул. Даже когда лежала она после бесполезной операции в онкологии, и тогда она умудрялась не упоминать о своей болезни. Я-то, наивный, почти верил, что о приговоре своём она не догадывается, тем более что в выписке лечащий врач накарябал что-то совсем нечитаемое для нормального человека. Я боялся озвучить ей этот прогноз. А она, прекрасно понимая что к чему, боялась сказать об этом мне, думая, что я тоже толком не знаю правды. Ведь некоторые из тех, с кем она лежала в палате, выкарабкивались. Никто из приговорённых не хотел верить в свой скорый конец. Они обменивались адресами и телефонами, убеждённые в том, что обязательно когда-нибудь свяжутся друг с другом.
Так и умерла она, не сказав о своей болезни ни слова. Сгорела за три дня, хотя за день до того, как впасть в беспамятство, пожарила для меня картошки. До сих пор это было самое вкусное из того, что я ел за последние много лет. Воспоминания этих трёх дней исказили образ мамы. И сейчас я видел её такой, какой уже давно не мог представить даже во сне – с улыбкой на светлом лице, со светящимися глазами.
– А где папа? – спросил я, выпустив её из объятий.
– По магазинам ушёл. А потом к Николаю. Закупаться надо. Вечером снова на вахту.
– На карьер?
– Ну а куда же? На карьер. Будешь кушать? Горячий ещё.
– Буду, – сказал я и взял из рук мамы большущий пирог с румяными завитушками на полукруглом краю.
Она налила мне чаю в бокал и поставила на стол. И я набросился на угощение, как ненормальный. Вкус оказался настолько ярким, что я никак не мог насытиться им, угомонив пирог за недолгие три минуты.
Вообще всё вокруг я воспринимал острее и чётче, чем раньше: цвета, формы, звуки, смыслы услышанных слов, прикосновения, ароматы. Неужели настолько притупились к двадцати семи годам мои чувства? Или это просто воздействие моего перехода из настоящего в прошлое? Я не мог понять этого однозначно. Я просто наслаждался тем, что со мной происходило. Смесь восторга и тревоги распирала мою душу. Восторга от возвращения в тот день, когда ещё все были живы и счастливы, и тревоги оттого, что мне во что бы то ни стало нужно сегодня же устранить надвигавшуюся угрозу.
– Алёш, ну куда ты торопишься-то? Прожёвывай, а то желудок испортишь. Тебя прям как будто год не кормили.
– Не поверишь, мам, – сказал я, – но я сто лет так вкусно не ел.
– Прямо уж сто.
– Да. Мам. Слушай.
– Что?
– А какое сегодня число?
– С утра было восемнадцатое.
– А месяц?
– Будешь ещё? – мама вынула из духовки новую порцию пирогов.
– Буду, – уверенно кивнул я.
– Ты меня удивляешь, – мама внимательно посмотрела на меня. – У тебя всё хорошо?
– Да. Лучше, чем когда-либо. Как же я вас всех люблю, ты даже не представляешь.
– Ох, Алёшка. Поди, Ленка голову вскружила, вот ты и шебутной такой. Смотри, сильно-то не расслабляйся. Девчонка-то она хорошая, умненькая, но себе на уме.
– Ленка, – проговорил я вслух имя своей девушки, и по всему телу моему пробежала сладкая волна неги. – Точно.
– Что точно? Вскружила?
– Ну мам. Причём тут Лена? Ты мне всё-таки скажи, какой нынче месяц.
– Алёш, обернись и посмотри на календарь, если уж от любви совсем тебе ум затмило.
Я обернулся. На стене висел толстый отрывной календарь, на котором значилась дата восемнадцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Суббота. Да это же тот самый день, когда всё и должно случиться в Подковах!
– А папа когда вернётся? – спросил я.
– Он только недавно ушёл. Часа три ещё по магазинам с Николаем проходят. А что?
– Поговорить мне с ним надо. Непременно.
– Ого, – удивилась мама. – Ты прямо сама серьёзность. О чём разговор? Или это мужское?
– Пока не могу сказать, мам. Извини.
– Да ничего. – Мама подошла, погладила меня по голове и поцеловала в макушку. – Я понимаю. Совсем ты у меня взрослый стал. Ветер, конечно, в голове. Любовь-морковь. Но ты со всем справишься, сынок. Ты у меня умный и ответственный мальчик.
Это были самые приятные слова, которые я слышал в свой адрес за последние несколько лет. Раньше, после того, как не стало мамы, поддержать меня мог только Миронов. Да… Найти бы его сейчас в участке и поговорить. Обязательно надо поговорить. А пока мне нужен отец. Надо каким-то образом отговорить его ехать сегодня вечером вместе с остальными в Глыбы. У меня появился шанс всё изменить. Шанс, о котором долгое время я мог только мечтать.
И в эту минуту в дверь позвонили.
– Откроешь? – спросила мама. – Это по твою душу наверно.
– Открою, – сказал я. – Спасибо за пироги.
– На здоровье, – улыбнулась мама.
В коридоре я сразу же наткнулся на спортивный велосипед, подаренный мне отцом. Не смог пройти мимо, чтобы не погладить его холодную раму, блестевшую от падавших на неё лучей солнца из окна в комнате.
Кто-то нетерпеливо второй раз нажал на кнопку звонка.
Я открыл дверь. На пороге стоял Игорь.
Глава вторая
Когда я оделся и мы с Игорем спустились с третьего этажа на улицу, в голове у меня всё окончательно встало на свои места. Я целиком помнил своё прошлое и в той реальности, где я умер, и в этой, где теперь объявился. Я помнил и то, зачем Игорь зашёл за мной сегодня так рано – ещё вчера мы собирались к его бабушке, чтобы починить сломавшуюся калитку. Вместе с этой двойственной памятью похожим образом уместились во мне и противоречивые чувства – с одной стороны, встреча с Игорем казалась самой обыкновенной, как и те, что случались почти каждый день до этого; а с другой, я испытывал безумную радость оттого, что увидел его живым. Слишком долго я переживал по поводу его смерти. Мне хотелось его обнять так же, как маму, и сказать как сильно я его люблю. Но он бы этого, наверно, не понял. В отличие от нас с Ленкой, Игорь обострённо чувствовал свою взрослость, даже усы не брил, вводя в заблуждение тех, кто не догадывался, что ему всего лишь шестнадцать.
Пока мы добирались до окраин Перволучинска, Игорь всё время что-то болтал, но я не вдумывался в его слова, я просто слушал, будто музыку, его голос и улыбался.
– Ты сегодня странный какой-то, – сказал он, заметив эту мою отстранённую улыбку. – Ты как вообще? Всё норм?
– Норм.
– А так и не скажешь. Не забыл, что у нас сегодня на вечер?
Да-да. Конечно же. Я помнил и это. Помнил в двух вариантах: в том, который уже сбылся, и в том, который мне предстоит перевести на другие рельсы. Поработать, как выразился Миронов, стрелочником, или прерывателем. «Прерыватель» мне нравился больше. Мне следовало прервать ту линию, которая в конце концов привела к гибели Игоря. Сегодня вечером в 20:30 мы должны были пойти в кино, куда вход детям до шестнадцати был запрещён. Все самые интересные фильмы маркировались отчего-то таким запретом. Ещё пару лет назад нас это нисколько не привлекало – нам вполне хватало «Чингачгука», «Зорро», «Четырёх мушкетёров» и «Короля джунглей». Но год назад запретное стало особенно привлекать. И мы научились эти запреты обходить. Игорь покупал билет и отвлекал контролёра на входе в фойе, в то время как мы с Ленкой перепрыгивали через ограждение и скрывались до начала сеанса в тире. Зрители из взрослых, видевшие наши маневры, воспринимали это с улыбкой – сами были такими же в своё время.
Сегодня предстояла премьера «Дикой охоты короля Стаха». Честно говоря, я и не запомнил толком сюжета в той реальности, где мы этот фильм всё-таки посмотрели. В голове всплывала только одна сцена – обнажённая женщина лежит в большой куче белого пуха. А в целом фильм показался довольно мрачным и приторно-вязким. Да это, собственно, и не важно. Важно то, что случилось после сеанса. Игорь, слегка разочарованный и подавленный увиденным на экране, попрощался с нами, свернув в сторону своего дома, а я пошёл провожать Лену дальше, потому что нам было по пути. Возле её подъезда я уже было собрался сказать пока, когда она вдруг остановила меня и предложила подняться к ней в квартиру. Её родители на два дня уехали в какой-то поход. Я видел, как горели её глаза. Наверное, и в моих в тот вечер блестел такой же огонь. И я согласился.
Эта ночь и стала тем поворотным пунктом, за которым последовала череда трагичных событий. Сначала погиб мой отец – и я стал предметом заботы и Лены, и Игоря, который быстро понял, что наши с Леной отношения перешли за ту грань, которую ещё можно было бы называть простой дружбой. Это продолжалось больше года. Потом Игорь закончил техникум и ушёл в армию…
– Помню, – ответил я, за секунды прокрутив всё это в своей голове. – Только я не смогу сегодня в кино.
– Это как?
– Дело у меня есть. Важное очень.
– Какое дело?
– С отцом нужно поговорить. И думаю, этот разговор будет не из простых.
– Так он же сегодня на вахту.
– Да. Если всё же уедет, то мне придётся поехать с ним.
– Лёха, ты что-то натворил?
– Да нет. Это другое.
– Не понимаю тебя. Ещё вчера ты только и говорил о «Дикой охоте». Что изменилось за ночь?
– Многое.
– Точно ты сегодня сам не в себе. Прямо не узнаю́ тебя. И что нам теперь с Ленкой? Без тебя что ли идти?
– Без меня. Извини.
– Хм, – Игорь покачал головой.
– И знаешь, что ещё? – сказал я.
