– Думаю, то, ради чего этот чёрт сюда и явился.
Кровельщик прислонился спиной к стене и тоже посмотрел на жемчужину с таким видом, будто жаждал её съесть.
– Откуда это у тебя?
– Прости, что не сказала в первый же день, когда дежурили возле почты. Это лежало в ячейке. Больно уж красивой мне эта штука показалась. Подумала, что, наверное, дорого стоит, если в ячейке её хранили. И не удержалась. Посчитала, что она может стать моим выходным билетом отсюда. Невмоготу мне было в Подковах. Устала. Вырваться захотелось. И чтобы ни на кого больше не надеяться, не ждать, а самой, своими силами. Получается, что насчёт ценности я не ошиблась. Только совесть замучила. Да и капитан каким-то образом догадался. Приходил ко мне перед своим отъездом, отдал дубликат ключа от отделения, намекнул, что было бы неплохо, если бы кое-что внезапно само по себе обнаружилось в кабинете. Я долго думала – и вот сегодня ночью решилась. Пришла, а следом за мной через какое-то время и этот припёрся. Я только под стол успела забраться. Не знала что и делать, пока не явился ты. А там уж как-то осмелела, и всё само собой получилось.
Я взял у Марины жемчужину и внимательно её рассмотрел. Она была идеально круглой, миллиметра три диаметром, и светилась изнутри бледно-голубоватым.
– Мужик тот, в депозитарии который, вставил такую же в часы перед тем как выстрелить себе в голову.
– Так вы даже не знаете, что это такое? – усмехнулся кровельщик. – Просто анекдот какой-то. Как обезьяны с гранатой.
– Может, просветишь? – предложил я.
– Сами догадайтесь, умники.
– Тогда заткнись, не сотрясай воздух.
– Попить дайте, – попросил парень.
– Ага, – усмехнулась Марина. – Щас сбегаю за кваском. А яичницу будешь?
– Дура, сука, – проскрипел он. – Да вы же всё равно покойники, идиоты. Лучше отдайте мне капсулу и часы. Я обещаю, что не стану вас убивать. Просто уйду.
– Лёш, – сказала Марина,– есть ещё что-нибудь тяжёлое? Наполеона ему мало.
– Вот же дебилы, – продолжал брызгать слюной парень. – Звони давай в отделение. Пусть забирают меня. Всё равно выйду через десять минут. Тогда, суки, не ждите пощады. Порежу на лоскуты. Не понимаете, во что вы ввязались.
– Может, в депозитарий его? – предложила Марина. – Стены там толстенные. Орать будет – всё равно никто не услышит.
– Не дотащим. А сам он идти не сможет. Да и вряд ли захочет. Оставим здесь. Никуда не денется. А мне в город надо. Миронова отыскать. Там и решим, что дальше.
– А мне чего делать?
– Дома пока сиди. Когда что-нибудь прояснится, я дам тебе знать. В одном этот урод прав – ввязались мы в серьёзную передрягу. Сами не справимся. Нужны серьёзные ресурсы и правильные люди.
– Это какие?
– Не знаю. Но они должны быть. Прорвёмся.
Парень засмеялся.
– Наивные, – снова проскрипел он. – Прорвутся. Пупки только не надорвите.
– Как же ты меня достал! – со злостью крикнула Марина, схватила лежавшую на столе вязаную салфетку, скомкала её и запихала кровельщику целиком в рот. Тот аж вытаращил глаза. Но сказать уже ничего не мог.
– Надо ехать, – сказал я и убрал капсулу в карман. – Вернусь, когда найду Миронова. А ты иди.
– Лёш, мне здесь спокойнее будет. А дома бояться стану, что этот распутается и сбежит. Можно, я тут? Постерегу засранца.
– Ладно, – согласился я. – Только если до конца дня меня или капитана не будет, собирайся и мотай в город. Снимешь номер в гостинице. Сейчас я тебе напишу.
Я вырвал страничку из блокнота и написал адрес гостиницы, чтобы кровельщик его не услышал. Если вдруг ему и удастся как-то выбраться из Подков в наше отсутствие, и если вздумается ему разыскать Марину, то придётся обойти все городские гостиницы – а их в Перволучинске имелось целых четыре.
– Если я не появлюсь в течение следующего дня, то ноги в руки и дуй к своему… к родственнику своему. Спрячься на время.
– Ты уж, Лёш, всё-таки постарайся вернуться. А то мне план твой совершенно не нравится.
– Постараюсь. Всё. Пока.
– Может, мне лучше с тобой?
– Не надо. Уверен, что этот, – я показал на парня, – не единственный, кому нужны капсула и часы. Пока тебе безопаснее здесь.
Я снова отпер сейф, достал пистолет с глушителем и положил на стол перед Мариной.
– Умеешь пользоваться?
– Да откуда?
– С предохранителя снят. Если что, просто жми на курок.
– Может, этого сразу кокнуть? – рассеянно пролепетала Марина.
– Ну ты чего? Держи себя в руках. Пистолет – это на самый крайний случай. Поняла?
– Поняла.
– И это… Спасибо, что спасла. Ну, и вообще… Ты молодец.
Я вздохнул, развернулся и вышел из отделения.
Глава четырнадцатая
Когда я подъехал к дамбе, стало уже рассветать. С торфяных болот тянуло туманом, застилая дорогу. Несмотря на такую рань, кто-то уже ехал мне навстречу. Вернее, как я понял, не ехал, а стоял на месте, поскольку свет фар не раскачивался, как это обычно бывает при движении. Свет был яркий и слишком белый – на мироновской «шестёрке» противотуманки не были такими мощными.
Действительно, остановившимся автомобилем оказался чёрный «бумер», что для Перволучинска было довольно большой экзотикой. Одним колесом он съехал с насыпи и завис над обрывом. Я остановился, чтобы предложить помощь, тем более что проехать по этому узкому участку я всё равно не смог бы – движение здесь предполагалось только в одну сторону.
Водитель, заметив меня, перестал жать на газ, но почему-то не выходил из кабины. Он выключил дальний свет и замер, напряжённо всматриваясь в меня. Я тоже наконец смог разглядеть его лицо – и от неожиданности отпрянул назад. На меня смотрел Ракитов. И мне это не могло померещиться – лицо его я запомнил очень хорошо. К тому же у него до сих пор имелась отличительная черта – дыра с левой стороны головы. Не такая, как в первый день, когда мы его осматривали, но всё ещё довольно внушительная. Но ведь такого не могло быть! Впрочем, убеждать себя в возможности или невозможности антинаучного явления времени не оставалось. Потому как я чётко увидел, что покойный Ракитов достал из бардачка пистолет и стал открывать дверь, явно не с намерением пожелать мне доброго утра. Инстинктивно я расстегнул кобуру и достал свой ствол, медленно отступая назад.
Движения Ракитова были слегка заторможены, будто он находился в лёгком нокдауне и с трудом ориентировался в пространстве. Но это не помешало ему выстрелить первым. Пуля попала мне в левое плечо. Резкая боль пронзила всё моё тело. Я оступился и упал, ударившись правой кистью о бетонный столб, ограждавший дамбу. Пистолет выскользнул из руки и полетел вниз, скрывшись в клубах тумана.
Тут же раздался второй выстрел, но в этот раз пуля прошла мимо, громко ударившись в стоявший чуть дальше «уазик».
Мне не оставалось ничего другого, кроме как убегать. Я бросился к своей машине. Забрался в кабину, завёл мотор, с трудом развернулся и поехал прочь, обратно в Подковы. Там, по крайней мере, имелся пистолет кровельщика и можно было бы хоть как-то обороняться.
Третий выстрел последовал мне вдогонку. Пуля пробила заднее стекло и скользнула по шее. Для покойника Ракитов стрелял довольно метко.
Я подумал, что оторвался от этого зомби и хотел вздохнуть с облегчением, когда «уазик» вдруг зачихал и через минуту заглох. Видимо, вторая пуля, от которой меня спасло падение, задела что-то в моторе.
В зеркале заднего вида замаячили фары преследовавшего меня «бумера». Ракитову удалось-таки выехать на дорогу. Остался последний вариант – бежать в лес и окольными путями добираться до отделения. Так я и сделал.
Когда я нырнул за придорожные ёлки, неупокоенный полковник уже остановился возле «уазика» и последовал вслед за мной.
Кровь горячим ручейком стекала по моему предплечью и капала на траву. Рука онемела, я не чувствовал её и не мог ею пошевелить. Необходимо было остановить кровотечение, но времени на это не было – я слышал, как сзади трещат ветки. Ракитов настигал меня.
В голове начинало мутиться. Мне даже показалось, что я сбился с нужного направления и теперь бегу обратно к болоту. И если это так, то я обречён. Удивительно, но в этот момент я подумал вдруг о Марине – если я погибну, то как она сможет защитить себя там, в отделении? Вряд ли у неё получится тягаться в меткости с Ракитовым, пусть даже тот и с половиной мозгов. А ведь он, не найдя у меня часов, направится именно туда.
И в ту же секунду раздался четвёртый выстрел – самый удачный из всех. Пуля вошла со спины в область живота. На какое-то время от нестерпимой боли я потерял сознание.
Очнулся я в яме, оставленной вырванным вместе с корнями деревом. Голова моя упиралась в это переплетение смешанных с землёю корней, образовавших что-то вроде высоченной стены. Я был ещё жив. Метрах в десяти, за земляным щитом я услышал, как рыщет Ракитов, пытаясь меня найти. Видимо, в последний раз он выстрелил наудачу – и ему опять повезло.
– Лазов! – крикнул он, и голос его прозвучал, как рык хищного зверя. – Живой? Ничего личного, лейтенант. Ты сдох только из-за своего любопытства. Сдох, Лазов, сдох. Уж поверь мне. У тебя есть то, что принадлежит мне. Иначе как бы я об этом узнал. Отдай, лейтенант. И разбежимся в разные уголки вселенной. Слышь? Стрелочник ты недоделанный.
О чём он вообще говорил? В тот момент мне это казалось бредом. Ракитову, в силу отсутствия мозгов, это было простительно, но со мной тоже происходило что-то странное. Его голос действовал на меня, как дудочка факира на кобру. Я и в самом деле решил выйти из своего укрытия. Не понимаю, на что я надеялся. Выбравшись из ямы, я с трудом встал на ноги и поднял правую руку в знак своей капитуляции.
Из тумана выплыла фигура Ракитова.
– Вот и правильно, лейтенант, – сказал он, наставляя на меня пистолет. – Не будем терять время.
Я зажмурился. Прогремел выстрел и… Ничего не произошло. Я снова был жив. Открыв глаза, я увидел распластанное у моих ног тело Ракитова. Чья-то пуля совершенно снесла ему полголовы. И в то же мгновение справа от меня послышались уверенные шаги. Я успел разглядеть лицо Миронова, идущего с карабином в руках, и тут же лишился чувств.
Не знаю, сколько прошло времени до того, как я снова пришёл в себя. Голова моя болталась на плече капитана – взвалив себе на спину, он тащил меня через лес.
– Ну чего тебе, – говорил он, – в Подковах-то не сиделось? Очнулся? Давай передохнём. Я уже не тот, кем был раньше. Ха-ха. Я не Элвис Пресли, я Бабба Хо-Теп.
– Что? – простонал я.
– Тяжёлый ты, Алёша. Садись-ка вот тут. – Борисыч аккуратно прислонил меня к толстой берёзе и сам сел рядом.
Он достал из коробки сразу горсть своих таблеток и закинул себе в рот. Посопел ещё с полминуты, думая о чём-то, потом снова заговорил со мной:
– Дай-ка взгляну на рану.
Он задрал мне рубашку и осмотрел живот. Я уже не чувствовал никакой боли – ни в руке, ни в животе. Даже начал сомневаться в наличии у меня ног.
Миронов покашлял.
– Дело дрянь, Алёша, – сказал он.
– Совсем? – без особого интереса спросил я.
– Совсем.
– А ты как здесь? Вот уж не ожидал.
– Ракитова вёл. Отыскал его ещё в городе. Смотрю, в Подковы собрался. Вот и я за ним следом. Водитель из него так себе, чуть в болото с насыпи не свалился. Хотел было помочь ему довершить начатое, а тут вижу твой «уазик». Я в лес – и краешком-краешком к вам поближе. Вовремя успел.
– Там Марина в отделении, – снова вспомнил я о своей спасительнице. – И парень, который тоже хотел часы.
– Парень?
– Прикидывался кровельщиком. Но Маринка его того, – я усмехнулся и закашлялся.
– Тише, тише, Алёша. Побереги силы.
– Маринка его по башке Наполеоном, – продолжил я. – Связанный сейчас лежит. Ты, Борисыч, уж проследи за этим.
– Прослежу, не переживай. А про капсулу Марина что-нибудь рассказала?
– Рассказала. В кармане. Вот. Посмотри.
Миронов оживился. Пошарил в моём кармане и достал оттуда «жемчужину».
– А вот это, брат, всё меняет.
– Что именно? Ты обещал мне про часы рассказать.
– Надень-ко вот, – Борисыч достал из нагрудного кармана часы и надел их мне на руку. – Видишь, стрелка?
– Вижу.
– Она указывает тот день в прошлом, в который ты хочешь попасть.
– Не похоже на афоризм. Да и время ли, Борисыч, шутить?
– Слушай. Ты видел Ракитова?
– Видел.
– С такой башкой можно вообще жить?
– Нельзя.
– Тогда просто слушай и верь тому, о чём я тебе говорю.
Миронов нажал на головку на часах – стекло на циферблате откинулось.
– Сюда, – сказал он, – укладывается капсула временно́й петли, сокращённо КВП, – он вставил «жемчужину» в небольшую ложбинку в основании стрелки и снова опустил на место стекло. – В капсуле особые такие штуки, наниты называются – это что-то вроде маленьких-маленьких, размером с молекулу, запрограммированных роботов, которые, попадая в кровь, начинают изменять структуру твоих хромосом, воздействуя на центромеры. Ну, это уже типа наука. Ни к чему тебе сейчас такие подробности.
Я слушал Борисыча как заворожённый, хотя и понимал, что медленно умираю.
– Это занимает минуту, не больше. Просто реальность, Алексей, которую мы с тобой наблюдаем, есть сочетание электрических импульсов нашего мозга. А декодирование этих импульсов напрямую зависит от той информации, которая заложена в хромосомах. В общем, нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Есть единое информационное поле, в котором плавает, как в океане, наше с тобой сознание. Жаль, что «Матрицу» снимут только через четыре года, в девяносто девятом. А то бы легче было тебе понять. Для таких перемещений во времени и сделаны эти часы. Это не наша технология, не земная. Человеческий организм не приспособлен для безболезненного перехода – в настоящем необходимо умереть, чтобы сознание переместилось в прошлое, а пока оно будет блуждать в другой реальности, повреждённые участки регенерируют. Даже мозги, как ты успел заметить. Но так получилось, что технология эта успела проникнуть и на нашу планету. А люди вроде меня призваны устранять неправомерное вмешательство в ход событий, когда таким, как Ракитов, взбредёт в голову что-то изменить ради своей личной выгоды. С более-менее легальным использованием на уровне секретных служб бороться пока непросто. В прошлом, в будущем, в настоящем. Не важно. Мы прерыватели, или стрелочники. Называй, как тебе удобней. Моя задача здесь – уничтожить все часы и все капсулы, чтобы минимизировать нежелательные последствия в будущем в этой временно́й линейной развёртке. Эти часы – последний артефакт. И эта капсула тоже. По крайней мере, из известного нам. Ты меня понимаешь?
– Не очень, – сказал я. – А как можно жить с дырой в голове?
– Пока человек отправляет своё сознание в собственное тело в прошлом, то в настоящем его носитель (то есть первичное тело) может пребывать в состоянии анабиоза три дня. Потом, если сознание по каким-то причинам осталось в прошлом, носитель погибает. Даже повреждённые ткани могут во время анабиоза регенерировать, как у гидры. Это и случилось с Ракитовым.
