И от этого холода я окончательно пришла в себя.
Я действительно находилась в машине, сидела на переднем пассажирском сиденье, пристегнутая ремнем.
Машина была знакомая – по красно-черным кожаным сиденьям я узнала «Мазду», в которой искала часы заказчицы.
Эта машина медленно погружалась в темную осеннюю воду. Вода стремительными струями вливалась в салон машины из всех щелей и просветов, и чем быстрее она заполняла салон, тем быстрее машина погружалась в воду.
Вода уже поднялась до колен… до пояса…
Именно эта ледяная вода привела меня в чувство.
Я потянулась к ручке двери, попыталась ее открыть. Конечно, при этом машина мгновенно наполнится водой, но я смогу вырваться из нее, выплыть…
Однако не тут-то было: дверная ручка не поддавалась, она была заблокирована.
Я попыталась опустить стекло – и снова безрезультатно. Ну да, тем, кто запер меня в этой машине, вовсе не хотелось, чтобы я выплыла. Они не оставили мне ни малейшего шанса.
Меня охватил ледяной, темный ужас – такой же темный и холодный, как осенняя вода, в которую погружалась машина.
Вдруг боковым зрением я заметила, что рядом со мной кто-то сидит.
Я повернула голову, застонав от боли, и увидела на водительском сиденье мужчину. Он смотрел прямо перед собой, ни на что не реагируя и ничего не предпринимая, как будто его ничуть не волновало, что наша машина уходит под воду.
И тут я его узнала.
Русые, коротко подстриженные волосы, немного вздернутый нос, оттопыренные уши. Это был тот самый мужчина, которого я видела на заднем сиденье «Мазды» с нелепо подогнутыми ногами и неловко повернутой головой.
Его усадили на водительское место и пристегнули ремнем безопасности, только поэтому он сохраняет вертикальное положение, не падая на пол машины.
Значит, на его помощь можно не рассчитывать.
Вот так всегда с мужчинами – когда их помощь особенно нужна, они оказываются больными, занятыми собственными делами или, в конце концов, мертвыми. А значит, рассчитывать приходится только на свои собственные силы.
Тем временем машина уже полностью ушла под воду.
В салоне стало гораздо темнее, свет в нем стал зеленоватым и каким-то призрачным. Ну да, ведь мне скоро предстоит стать утопленницей, русалкой, а их всегда изображают с зелеными лицами и зелеными волосами, в которые вплетены водоросли…
Вода поднялась уже к самому подбородку, стало тяжело дышать.
Я заколотила кулаками по лобовому стеклу – но с таким же успехом можно было пытаться пробить танковую броню метелочкой для сметания пыли.
Воздуха в салоне оставалось все меньше и меньше.
Истерический всплеск активности сменился апатией.
Холод сковал все мое тело, он проник в самое сердце, в мозг. Я почувствовала безразличие ко всему. Еще несколько минут – и я умру. Значит, так и надо, значит, я не достойна ничего другого. Семьи у меня нет, и обо мне никто не станет горевать – разве что дядя Вася и Бонни.
Дядя Вася… он отправил меня на такое опасное задание и даже не подумал о подстраховке, не подумал, чем все это может обернуться. Значит, ему на меня наплевать.
Но Бонни…
Бонни меня действительно любит, он будет горевать очень долго, может быть, всю жизнь!
И кто с ним будет гулять, кто станет кормить его вредными деликатесами и учить хорошим манерам?
Апатия отступила, во мне снова пробудилась жажда жизни. Однако одной жажды слишком мало – нужно еще кое-что, чтобы выбраться из наглухо закрытой машины, быстро опускающейся в речную глубину. Я не хочу, не хочу умирать! Да еще так глупо… Господи, помоги мне!
И тут я внезапно вспомнила, что, пока искала в машине часы заказчицы, открыла бардачок и увидела в нем тяжелую бронзовую статуэтку, сову с круглыми пристальными глазами… Не то пресс-папье, не то бумагодержатель…
В последней надежде я дернула крышку бардачка, вытащила бронзовую сову и изо всех сил ударила статуэткой по боковому стеклу.
Тяжелая темная вода смягчила удар, и стекло устояло. Я отстегнула ремень безопасности, которым эти гады пристегнули меня нарочно. Теперь удобнее было замахнуться.
Я снова ударила по стеклу, вложив в этот удар все свое отчаяние, все желание жить.
На этот раз по стеклу побежали змеящиеся трещины.
Я била снова и снова, в одно и то же место…
Вода поднялась до самого потолка салона. Я едва успела последний раз глотнуть воздуха и снова обрушила бронзовую сову на стекло.
Последние пузырьки воздуха вырвались на поверхность, и машина коснулась колесами речного дна. В глазах у меня начало темнеть. Я едва удерживалась, чтобы не втянуть в себя холодную воду, пахнущую тиной. Надежда на спасение стремительно уходила.
И тут стекло не выдержало, оно не раскололось, а расползлось на мутные дробящиеся куски и вывалилось наружу, в темную придонную синеву.
Задыхаясь, я с трудом протиснулась в образовавшийся проем, оттолкнулась ногами от машины и рванулась вверх – к свету, к воздуху, к жизни.
Темная вода не хотела выпускать меня, она уплотнилась, замедляя каждое мое движение, как это бывает во сне. Ее тяжелый холод сковывал меня, сжимал мое сердце смертной судорогой. В глазах темнело, легкие разрывались от боли…
Но тело из последних сил сопротивлялось, руки гребли, пытаясь вытащить, вытолкнуть меня из ледяного плена.
И вдруг, когда я уже почти утратила надежду, толща воды разорвалась, и я выпрыгнула из нее, как летучая рыба.
Я тут же упала обратно, погрузилась с головой – но за ту долю секунды, что пробыла на поверхности, я успела сделать жадный, судорожный вдох, и сознание мое начало проясняться.
Я снова сделала несколько сильных движений руками и окончательно выплыла на поверхность.
Было страшно холодно, руки и ноги едва подчинялись мне, но я могла дышать – дышать! И это оказалось таким счастьем!
Раньше, бывало, я огорчалась по самым пустым, ничтожным поводам, меня выводили из себя человеческие хамство или глупость, я могла расстроиться из-за испорченной блузки или подгоревших котлет – какая же я была дура! Я могла дышать – а по сравнению с этим все мои мелкие расстройства ничего не стоят!
Однако нужно торопиться. Намокшая одежда тянула вниз, особенно мешали ботинки. Казалось бы, такие симпатичные ботиночки на каблуке, так мне нравились, а вот теперь так мешают. Плаваю я хорошо, но в такой амуниции долго не продержусь.
Приподняв голову, я огляделась.
Я плыла по одной из узких проток, на которые делится Нева перед впадением в Финский залив. С одной стороны протока ограждала металлическая балюстрада, и в ней зиял широкий пролом – видимо, именно в этом месте «Мазда» врезалась в ограждение и рухнула в воду.
С другой стороны берег был ничем не огорожен, и его пологий склон, заросший осенней травой, спускался к самой воде.
Туда-то я и поплыла из последних сил.
На это имелось несколько причин: во?первых, на пологий склон гораздо легче взобраться. Во-вторых, с той стороны, откуда сорвалась в воду машина, меня вполне могли караулить те люди, которые устроили мне такие ужасные похороны.
Но все эти причины я осознала гораздо позднее, в тот момент решение принималось на подсознательном уровне.
До берега было совсем недалеко, но и силы мои были на исходе. Я снова начала тонуть… но, к счастью, здесь было уже неглубоко, и я почувствовала под ногами твердую землю.
Шатаясь, едва держась на ногах, я выбралась на берег и тут же упала без сил.
Меня начала бить крупная дрожь – то ли от пережитого ужаса, то ли от усталости, то ли от холода, то ли от всего вместе.
Как все-таки устроен человек: только что я мечтала о глотке воздуха, потом – о твердой земле под ногами, теперь у меня было и то и другое, а мне снова было плохо. Теперь я умирала от холода, а ноги не держали меня от слабости.
Я попыталась ползти – но и на это не было сил.
Перед глазами у меня раскачивалась какая-то блеклая увядшая травинка, упорно не желавшая смириться с наступлением осени. Я прикрыла глаза и подумала, что отдохну немного… совсем немного… буквально совсем чуточку…
Мысли начали путаться, перед внутренним взором поплыли разноцветные круги и пятна, я начала засыпать.
Где-то в глубине сознания мелькнула смутная мысль, что если я усну в мокрой одежде на холодной земле, то либо вовсе не проснусь, либо заработаю тяжелое воспаление легких.
Но я отодвинула эту мысль еще дальше, как несущественную и несвоевременную, и погрузилась в теплую темную реку сна.
И вдруг что-то или кто-то выдернул меня на поверхность.
Я почувствовала пронизывающий холод, услышала негромкое ворчание, пыхтение, глухое фырканье и, еще не открывая глаз, недовольно проговорила:
– Бонни, паршивец, ну дай же мне поспать! Еще хотя бы полчасика! Мы обязательно погуляем, только чуть позже… и немедленно отдай одеяло, холодно же!
Но ворчание продолжалось, в дополнение к этому мне в лицо ткнулось что-то холодное и мокрое.
Впрочем, не мне бы говорить – я сама была такой холодной и мокрой, как настоящая утопленница… утопленница, которой я только что едва не стала…
Я вспомнила, как выбиралась из тонущей машины, как потом, задыхаясь, всплывала на поверхность, как плыла к берегу, – и окончательно проснулась.
Мне в лицо тыкался холодный собачий нос.
Но это, разумеется, был не Бонни, а какая-то совсем незнакомая собачонка, отдаленно напоминающая лайку.
Собачонка снова ткнулась носом в мою щеку и негромко чихнула.
Тут же где-то рядом раздался недовольный голос:
– Найда, что ты там нашла? Небось опять крысу? Сколько тебе говорил, не тащи всякую дрянь…
Я услышала шорох кустов, шаги, и тот же голос прозвучал совсем близко:
– Вот те нате, лещ в томате! Это кто же здесь отдыхает?
Я попыталась что-то проговорить в ответ, но вместо слов смогла издать только глухой стон.
– Да ты никак живая? – удивленно проговорил незнакомец и наклонился надо мной.
Я увидела широкую красную физиономию, обрамленную квадратной шкиперской бородой, и снова застонала.
– И правда живая! – констатировал бородач и добавил: – Но это ненадолго, если ты сейчас же не согреешься. Ну-ка, девонька, поднимайся!
Он наклонился еще ниже и подхватил меня под мышки.
– Не могу… – пробормотала я едва слышно.
Однако он меня расслышал и ответил строго:
– Можешь, если жить хочешь! Мне одному тебя не дотащить, и тебе надо шевелиться, чтобы не замерзнуть!
Я что-то недовольно проворчала, но все же собрала остатки сил и попыталась встать. Совместными усилиями мы сумели придать моему непослушному телу вертикальное положение, и я поплелась в неизвестном направлении, опираясь на плечо брутального незнакомца.
Через две минуты, когда силы снова оставили меня и я решила, что не смогу больше сделать ни шагу, перед нами появился небольшой костерок, разведенный в окруженной кустами ложбинке.
– Ну вот, девонька, теперь раздевайся и грейся! – скомандовал мой спаситель.
– Раздеваться? – переспросила я удивленно, подозрительно покосившись на него. – Как это раздеваться? Зачем раздеваться?
Действительно, может, он маньяк! Место глухое, безлюдное, неизвестно, что у него на уме…
– Раздевайся, если не хочешь заболеть! – повторил он настойчиво. – Сушить на себе мокрую одежду – это последнее дело!
– Я… я стесняюсь, – проговорила я неуверенно.
– Вот те нате, лещ в томате! – усмехнулся дядька. – Ну, если стесняешься – это хорошо, значит, будешь жить. Покойники – они уже ничего не стесняются!
Он посерьезнел и добавил, поднимаясь:
– Ты если чего думаешь – так зря, нам с Найдой ты не больно-то нужна. На вот, когда разденешься – накинь это… – Он бросил мне ватник с продранными локтями и вязаный шарф неопределенного цвета, свистнул собаке и отошел от костра.
Я проводила его взглядом и быстро стащила с себя мокрую одежду.
Стащив через голову мокрый свитер, я удивленно уставилась на свою левую руку.
Вместо моих простеньких часиков на запястье были надеты очень красивые золотые часы.
Те самые часы, которые я нашла на полу паркинга рядом с темно-красной «Маздой».
Часы, за которыми меня послала заказчица. Часы, из-за которых я чуть не отправилась на тот свет.
Что это значит? Как эти часы оказались на моей руке? Ведь я их точно не надевала…
В голове у меня мелькнула какая-то мысль, но я вздрогнула от холода – и эта мысль, вильнув хвостом, уплыла в глубину подсознания.
