Слезы текли по щекам сами собой, горячие и беспомощные.
Я была одинокой, беззащитной, но еще не сломленной.
Даже после кошмара, который устроили мне отчим и его ублюдочные дружки, я держалась. Запихивала воспоминания в самый дальний угол сознания, возводя вокруг них высокую, глухую стену.
Даже когда Док сообщил, что я ослепла и потеряла голос, жажда жизни не умерла. Она лишь перемешалась с едкой, обжигающей жаждой мести и необходимостью спасти сестренку. Мысль о ней одна заставляла меня дышать. Просыпаться. Пить. По немногу есть.
Для того, чтобы выбраться отсюда, мне понадобятся силы.
— Добрый день, Ульяна. Охрана говорит, ты всё так же молчишь, почти не встаешь с койки. — Голос Дока вернул меня в мрачную реальность. Стоило о нем подумать, как он явился. — И почти ничего не ешь… — В его тоне послышалось раздражение. — Это никуда не годится. Сдохнуть тебе здесь не позволят, смерть в этом месте ещё заслужить нужно. Вставай. Сейчас я тебя осмотрю, а потом ты хорошо поешь. Все съешь, что принесут, до последней крошки.
Я послушно, как сомнамбула, села на постели, подчиняясь автоматически.
От его мнимого участия и добродушия внутри всё сжималось в комок ярости. Так и хотелось вцепиться ему в лицо, ощутить под ногтями плоть. Расцарапать его морду в кровь. Но я лишь сильнее впилась пальцами в тонкий, протертый матрац. Сдерживалась.
Бесполезная атака, пустой всплеск эмоций, они ничего не дадут. Разве только, Док позовет охрану, и тогда даже страшно представить, что со мной сделают.
Что может хрупкая слепая девушка против нескольких огромных охранников?
Я еще жить хотела. Очень сильно хотела.
— Открой глаза, проверим зрение.
Я подчинилась, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Вздрогнула, когда Док с противным скрежетом поставил передо мной стул.
Я смотрела вперед пустым, невидящим взглядом, барахтаясь в темноте. Какое странное чувство… быть живой и при этом чувствовать, как твоя душа медленно умирает.
— Что-то видишь? — Пальцы Дока, холодные и безжизненные, приподняли веки. В вечной черноте мелькнул ослепительный луч света и тут же исчез. Казалось бы, невинное прикосновение, а меня затрясло от ужаса. От одного его запаха, смеси антисептика, пота и чего-то невыразимо мерзкого, подкатывала тошнота, застревая комом в горле.
— Видишь свет? — допытывался он. Наконец, убрав руки, позволил мне вздохнуть с облегчением. — Пальцы видишь? Сколько пальцев я показываю? Движение тени? Хоть что-то видишь?
Я лишь молча покачала головой. Ничего. Ничего я не видела и не хотела видеть. Мне было плевать на эту слепоту. Единственное, что горело внутри — это месть. Так что я не стала сообщать ему, что тот краткий всплеск света я все же уловила.
— Хреново, — констатировал Док, отодвигая стул и чем-то гремя. — Легла на кровать, задери рубашку, раздвинь ноги. Я осмотрю швы…
От одной этой фразы, от мысли, что его холодные пальцы снова проникнут туда, внутрь меня, истерика накатила с новой, сокрушительной силой.
Я затряслась, забилась в угол койки, отчаянно качая головой. Слепой ужас сдавил горло, и из моей груди вырывались лишь беззвучные, хриплые рыдания. Слезы текли ручьями, но я даже не могла закричать.
— Успокоилась! — Док грубо схватил меня за плечи и встряхнул так, что зубы щелкнули. — Иначе, я позову охрану. Они быстро усмирят твою истерику. С удовольствием понаблюдают. — Его голос был резок и безразличен. — Легла, задрала рубашку и раздвинула ноги. Поверь, будешь сопротивляться, сделаешь себе хуже. Тут умеют ломать всех. Сломают и тебя.
«Уже сломали!» — пронеслось в голове.
Я упала на койку, одеревеневшими пальцами задрала грубую рубаху-мешок. Обнажая дрожащее тело по пояс. Содрогаясь от отвращения. Отвернулась и зажмурилась, дрожа от унижения и гадливости. Слезы текли сами собой, горячие и беспомощные.
— Прекращай реветь, от простого гинекологического осмотра еще никто не умер, — бормотал он, и я с омерзением ощутила прикосновение холодных, в перчатках, пальцев.
Я застыла, стараясь отрешиться, уйти в себя, лишь бы не чувствовать этого похабного, интимного вторжения. Старалась не дышать.
— Пиздец, что ты за телка, — раздраженно ворчал Док, продолжая свой отвратительный осмотр. — Сухая, как пустыня. Бревно замороженное. Херовый из тебя выйдет приз. Порвут опять, а мне снова зашивать. Всё, можешь закрываться.
Экзекуция закончилась. Я вздохнула с облегчением и тут же запахнула рубашку. Была бы возможность, укуталась бы с головой во что угодно, лишь бы спрятаться.
В этот момент железная дверь с скрипом открылась, и в камеру вошли тяжелые, уверенные шаги. Незнакомец остановился в отдалении, Док, видимо, не позволил подойти ближе.
— Не подходи к ней, а то мне придется опять обколоть ее успокоительными. Истерика будет. Для психики опасно. Рехнется, а ваш это нужно? Это хреново. Она и так выглядит как овощ. На такой приз не позарится ни один боец.
— Она здорова? — прозвучал новый голос. Он был низким, обволакивающе-опасным, и от него по спине побежал ледяной холод. Казалось, это говорит сама преисподняя.
— Она здорова, ну, относительно, — отчитался Док. — Киску я зашил, швы рассосались, она снова девственница. Психика только не совсем нормальная… Малейший стресс, и у девки кукушка съедет…
От этих слов сердце заколотилось с такой силой, что казалось, выпрыгнет из груди. Ужас снова сдавил горло.
Сходить с ума я точно не собиралась.
А они пусть думают что хотят.
Я затаюсь, выжду момент, воспользуюсь случаем, чтобы сбежать из этой преисподней.
— Зрение и голос, с этим проблема. Разговорить её не получится, — продолжал Док, раздраженно позванивая инструментами. — Слепота психического характера. Не проходит. Нужна хорошая встряска, может тогда ее снова перемкнет…
— Писать-то она умеет, — в моей тьме снова прозвучал тот же жесткий, властный голос. Он, должно быть, принадлежал тому, кто здесь всем заправлял. — Девка, — обратился он уже ко мне. — Хочешь жить, хорошо жить, лучше расскажи, куда дела флэшку и где спрятала девчонку. Кивни если поняла…
Я продолжала сидеть молча, даже не шевелилась.
— Ну смотри. Если выживешь после недели, проведенной с победителями, передумаешь. Позови Генерала, скажи что согласна сотрудничать. А пока, Док, делай с ней что хочешь, но чтоб она не выглядела как бревно на моей арене. Готовь ее к боям. После, выживет, хоть на куски режь, но информацию добудь.
Он сделал паузу, и тишина стала еще зловещее.
— Адель, готовь куклу к бою. — Приказ был отдан кому-то невидимому. А потом он обратился ко мне, и его слова впивались в кожу, как ледяные иглы. — Сегодня твой звездный час, девка. У тебя есть неделя. Вспоминай, куда дела флэшку, где спрятала девчонку. Напишешь — выживешь. На карту поставлены слишком большие бабки и огромная власть. Так что, эту информацию с тебя вытрясут. По-плохому, или по-хорошему, решать тебе.
И, наконец, скомандовал Доку:
— Вколи ей двойную дозу препарата. Сегодня будет необычное шоу.
Глава 4
Ульяна Лаврова
После слов «добрейшего доктора» тело одеревенело, словно заледенело изнутри. Ужасающий холод зародился где-то в области солнечного сплетения, постепенно расползаясь по всему моему телу.
Это был не просто страх, а всепоглощающий ужас, вымораживающий до самой глубины души. Он сковывал не только волю, казалось, сама кровь в жилах заледенела, превращаясь в осколки. Они шипами впивались в мое тело, превращая в ледяную статую.
За время, проведенное в этой преисподней, я много всего наслушалась про то, что здесь ожидает невинную девушку.
А уж с фантазий отчима, который упек меня сюда, не приходилось сомневаться, он попросил организовать для меня самый жуткий и мерзкий атракцион какой только мог придумать его извращенный мозг.
Отчим…
Проклятая тварь, из-за которой меня почти растерзали его монстры дружки.
Ублюдок, задумавший такое, что все мое существо застыло, заледенело.
То что сотворили со мной просто мелочь, по сравнению с тем, что задумал сделать он…
С собственной дочерью…
Ради того, чтобы спасти мою младшую сестренку, я готова на все. Пройти по стеклянным осколкам в ад, и вернуться обратно.
Плевать, что будет со мной, через что придется пройти. Главное, спасти мою сестренку…
И сбежать из этой преисподней.
Как я это сделаю, слепая и немая, беспомощная, пока не знаю… Но пройду по раскаленным углям, даже если придется сгореть до тла.
Поэтому, только обрадовалась, когда от слов угрозы Расула, все мое существо покрылось толстой корочкой льда. Заледенела не только душа.
Тело сковало от ужаса, оно превратилось в ледяную статую.
Словно вокруг сердца образовался непробиваемый панцирь.
Из самого твердого черного гранита, от которого ледяной узор, разрастаясь, опутывал все тело, сжимая грудь и горло тугой, болезненной удавкой.
Истерзанные душа и сознание спрятались за этим непробиваемым гранитно-ледяным барьером, последним укрытием, оставшимся у такого затравленного зверька как я.
Я не обращала внимания ни на что, не реагировала никак.
Твердя как мантру, выжженную в памяти раскаленным тавром:
«Никого не вижу.
Никому не верю.
Никому ничего не скажу.»
В этом аду, пахнущем кровью, стерильностью и человеческим страхом, доверять никому нельзя. Как же мне найти помощь?
Я отчаянно искала выход, и не знала, что делать…
Понимала лишь, что доверять в этой преисподней нельзя никому. Подобная ошибка могла стоить очень дорого… Если повезет… Если не повезет, плата за доверие…
Смерть…
А если повезет выжить… можно оказаться на самом дне такой бездны, где даже смерть придется заслужить. И каждый день превратится в мучительную агонию…
Об этом меня так же просветили очень давно… В самые первые дни пребывания в этой черной бездне, с красивым названием «Золотой Пик»...
Охранники очень подробно, с удовольствием, смакуя все подробности, расписали мне ожидающие в этом аду девушку перспективы… Тем более, девственницу…
С той поры я замкнулась в себе еще сильней. Сидела тихо, забившись в угол жесткой кровати, покрытой тонким матрасом, и старалась вообще не отсвечивать…
Если в первые дни пребывания тут, я бесилась, била руками в дверь, безмолвно умоляя…
Надеясь, что меня спасут…
В первый же день, как я проснулась тут, меня обо всем просветили. Рассказали где я, и что меня ждет, когда здоровье восстановиться.
С той поры, я затихарилась. Впервые в жизни умоляла всех кого можно, чтобы обо мне забыли… Навсегда!
Только, я тогда понятия не имела, что в этой преисподней даже надежда давно истлела.
«Главно, не думать!»
Но как я себя ни успокаивала, истерика все же случилась.
Когда после слов Расула, в мою камеру кто-то вошел, у меня сорвало крышу.
Я захрипела, вскочила, и кинулась вперед, ориентируясь чисто на слух, побежала туда, откуда доносились голоса. Надеялась, что дверь именно там…
Надежда выбраться, избежать участи уготованной мне Расулом, рассыпалась на острые осколки, после того как с разбегу врезалась в стену. Больно ударилась всем телом о каменную поверхность.
И упала, забилась в угол, задыхаясь от рыданий.
— Вот дерьмо! — закричал Док, подбегая ко мне, и хватая за руку, после того, как я ударив наугад, попала в кого-то. — Держите ее! Я приготовлю препарат, после укола нужно еще полчаса подождать пока подействует… Пока привяжите ее к кровати… еще навредит себе… С нас Генерал тогда шкуру с живых спустит! Ему нужна невеста на арене… а не зареванное пугало…
В следующее мгновение охрана подхватила меня под руки и за ноги. Подтащили к кровати, и насильно уложили на него.
Как бы я ни сопротивлялась, как бы отчаянно ни хрипела, как бы ни задыхалась от рыданий и всхлипываний, охрана прижала меня за руки и за ноги к постели.
Еще через мгновение, почувствовала укол в плечо…
А дальше, сознание покрылось мутной, маслянистой пеленой. Мир поплыл, краски расплылись в грязные разводы, звуки доносились как сквозь вату.
Я с трудом осознавала, что происходит, будто наблюдая за всем со дна глубокого, мрачного колодца. Все словно происходило не со мной, а с кем-то другим, чье тело откликалось на прикосновения тупой, отдаленной болью.
Я затихла, перестала всхлипывать, превратившись в ледяную статую.
Понятия не имею, что за дрянь вколол мне Док, но оно подействовало как успокоительное. Превратило меня в камень, безмолвный и бесчувственный.
И лишь через пару минут голова кружилась, тошнило, жутко хотелось пить, а горло пересохло так, будто его натерли наждачной бумагой.
При одной мысли о еде, желудок сжимался в болезненный комок. А ведь я даже не могла вспомнить, когда последний раз ела…
Время здесь потеряло смысл, превратившись в череду одинаковых, серых, бесконечных дней.
Я впала в полное оцепенение.
Охрана больше не удерживала меня на месте.
