Читать «Заря и Северный ветер. Часть III» — Виктория Игоревна Иванова онлайн
Страница 12 из 16
Ирина, прищурившись, скорчила недовольно-язвительную мину.
– Ты же будешь учиться. Начнёшь снимать, и появится доход. Да ты даже сейчас можешь начать. Вот попробуй, напиши анонс или смонтируй видеорекламу в своём стиле. На тебя столько людей подписано. Знаешь, сколько желающих наберётся!
– Было бы славно…
– Люба, – тихо и вкрадчиво заговорила Ирина. – Андрей тот человек, рядом с которым можно побыть немножечко менее требовательной к себе.
– О! Явился! – Люба отвлеклась на шум в коридоре.
Раскрасневшийся от мороза Андрей прошёл на кухню и передал покупки Ирине.
– Нельзя так просто взять и накануне праздника найти жирную сметану. Я все магазины в округе оббежал. Надеюсь, эта подойдёт?
– Пойдёт, конечно! – Ирина достала из пакета баночку. – Ты молодец!
– Оо, я шерстяной волчара, боже, как я хорош, как мощны мои лапищи!
Люба засмеялась и поцеловала Андрея в нос.
– Новая сводка погоды. Ударила молния! Повторяю: ударила молния! Иринка считает, мне надо уволиться и заняться съёмкой.
– Вот это поворот! – Андрей эмоционально изобразил удивление. – Ты умеешь фотографировать? Не знал. Что ещё ты от меня скрываешь?
– Ну-у-у… Если меня разбудить не вовремя, то у меня могут проявиться садистские наклонности.
– Сильное заявление. Проверять я его, конечно, не буду.
– А ловко ты это придумал!
Люба и Андрей снова затеяли свою любимую игру. Ирина знала, что это может продлиться очень долго. Вытряхнув из баночки сметану в полупустую чашку, она с трагичным выражением вставила свои пять копеек:
– Остановитесь! Остановитесь, пока не поздно!
– У тебя здесь нет власти, – нашёлся Андрей.
– В этой ситуации я просто… мои полномочия, – драматизировала Люба. – Это самое, мои полномочия всё. Окончены.
– Это грустно или весело?
– Это? Это печально.
– Всё, я устал, я ухожу, – подыграла им Ирина.
После готовки Андрей разложил в зале стол-книжку. От сервировки Ирину почти сразу оторвал телефонный звонок. При виде имени на экране она смущённо поджала губы и, сдерживая радость, мягким голосом ответила:
– Да?
– Кхм!.. Здравствуй, Ирина, – глухо отозвался Владимир.
– Привет, Володя… – Ирина вынула из пачки салфетку и мельком глянула на Любу, замершую с приборами в стойке дозорного суриката.
– Получил твоё поздравление. Я был рад. М-м… Я, наверно, не вовремя?
– Нет-нет! Мы ещё готовимся, скоро будем садиться за стол.
– Ты дома?
– Да. Ко мне приехали друзья. А ты? – Ирина загнула край салфетки.
– Я?.. Да… Скоро поеду домой, к семье.
– Здорово.
– Хотел перед отъездом поздравить тебя. Потом возможности не будет.
– Но ты же вернёшься?
– Вернусь.
– Позови его с нами на каток! – требовательно прошипела Люба. – Составит Андрею компанию.
Ирина свела брови к переносице и критически покосилась на неё.
– Позови! Скажи же, Андрей?!
Андрей поставил на стол вазу с фруктами и пожал плечами.
– Слушай, Володя… – нерешительно начала Ирина, указательным пальцем выглаживая бумажный угол. – Мы хотим сходить на каток. Числа третьего или четвёртого. Если ты вернёшься, может, пойдёшь с нами?
Владимир ответил не сразу. Он обдумывал её предложение.
– Если не можешь, ничего страшного…
– Нет! Нет. Я приеду. Да. Давай сходим. Я вспомню, что это такое.
– О, супер!
Скрываясь от всевидящего ока Любы, Ирина вышла на балкон. Слушая густой, тёплый голос Владимира и улыбаясь его словам, она теребила крылья самолётика, который незаметно сложила из салфетки. Они проговорили не меньше четверти часа. Когда озябшая Ирина вернулась в зал, стол был уже накрыт. Не отвечая на испытующий взгляд Любы, она бросила в её сторону самолётик и ушла переодеваться. Но Люба не собиралась отступать.
– Ну что? – нетерпеливо поинтересовалась она, когда Ирина достала из шкафа малахитовое бархатное платье.
– Что?
– Сама знаешь «что»!
– Он будет с нами. Если вернётся в город.
– И-и-и?
– Что и-и-и-и?
– Ты за меня придурка не держи. Что между вами?
– Ничего, – Ирина стянула с себя футболку с эмблемой «Вольмы», которую на день рождение ей прислала Люба.
– Не пудри мне мозги, Иринка. Ты слышала свой голос? Стоило ему нарисоваться и сразу – ми-ми-ми.
– Что, правда? – Ирина испуганно высунулась из горловины. – Я не заметила.
– Он тебе нравится.
– Ничего подобного! Да, мне нравится с ним общаться. Но как на мужчину я на него вообще не смотрю! – взбунтовалась Ирина.
Она лукавила. С недавнего времени ей стали сниться путанные и невозможно красивые сюжеты, в которых она чувствовала прикосновения и поцелуи Владимира.
– Нет! – воскликнула она. – Я ни о чём таком не думала!
И это была правда – она не фантазировала о них. К своим снам она относилась с лёгкой иронией, а фокусы собственного подсознанию объясняла банальным воздержанием. Ирина была молодой здоровой женщиной, а Владимир – единственным близким в её окружении мужчиной. Немудрено, что мозг, обрабатывая информацию и впечатления, рождал эти бессмысленные (но, откровенно признаться, жутко приятные) сны.
– Надеюсь, он пойдёт с нами, – нарочито беспечно изрекла Люба и сняла с плечиков свой атласный комбинезон. – Посмотрю хоть, что там за баклажан.
– Сама ты баклажан.
Праздничное застолье прошло за просмотром блогеров и игрой в интерактивные настолки. Люба урывками снимала происходящее, чтобы потом смонтировать ролик для «Пазлфейса». Когда до полуночи оставалось не больше двадцати минут, в Ирине неожиданно всколыхнулось какое-то ностальгическое чувство. Она посмотрела на телевизор, который не включала уже несколько лет. Раньше с бабушкой ей приходилось смотреть скучные новогодние концерты, а затем слушать обращение президента и загадывать под бой курантов желание. Она предложила вспомнить эту традицию, но неожиданно напоролась на гнев Любы.
– Без меня! – вспыхнула та. – Если хотите – пожалуйста, но я выйду из комнаты. Не хочу, чтобы у меня атрофировался мозг.
Ошеломлённая Ирина перевела взгляд на помрачневшего Андрея.
– Буся, не жести, – мягко, но с нажимом сказал он Любе.
– Я-не-хо-чу это тащить в новый год.
– Можем не включать, – Ирина беспомощно обернулась к Андрею. – Я просто вспомнила. Это же традиция…
– Понимаешь, – начал было он, но запнулся, подыскивая правильные слова. – Люба придерживается оппозиционных взглядов.
– Мы не смотрим зомбоящик.
– Да и я не смотрю. Я не знала, что ты… ну, настолько интересуешься политикой. Ты никогда об этом не рассказывала.
– Не рассказывала, потому что ты аполитична. И хотя мне это не близко, я не собиралась тебе ничего навязывать. Но сейчас… мне от всего этого так тошно, что я отказываюсь быть терпимой.
Тишина, острая и ядовитая, вытеснила всё праздничное настроение. Воздух заискрил и затрещал от невидимого замыкания. Андрей вздохнул и попробовал разрядить атмосферу новым этапом игры.
– Это фиаско, братан…
Безуспешно. Люба проигнорировала его.
– Я давно стала замечать всё это. Ещё в колледже, когда папа заболел и его вышвырнули с работы, – её голос звучал тише, но по-прежнему оставался жёстким. – С чем он остался? С инвалидностью и пенсией в десять тысяч? А у него пятеро детей и жена. Ха-ха-ха, – неестественно изобразила она смех. – Чего не смеётесь? Не смешно? Не поняли? Это Россия! А я смотрю не только на свою семью. Про женщин, которым мы помогали, я даже говорить ничего не буду! Знаете, что я вижу каждую пятницу, когда иду с работы мимо магазина? Как пенсионеры копаются в просрочке на мусорке. Я смотрю на них и понимаю: это наше будущее. Папа был бы там же, если бы не братья и мама. Только мои этого не понимают. Все наши споры сводятся к манипуляции возрастом. Удобненько. Молодой – глупый. Сколько бы мне ни было лет, я для них вечный несмышлёныш, особенно для Наташки. А по мне, возраст – это сомнительное преимущество и вообще не показатель ума.
– Люба, она человек другого поколения, – деликатно заметил Андрей. – Не надо обижаться на сестру. И не надо ей ничего доказывать и объяснять. Ты её не переделаешь.
– У неё комплекс учительницы! Она одна всегда права, а вы все – говно! Сама живёт в пузыре, в котором субъектностью и не пахнет!
– Это её право.
– Да знаю я, что это её право. Но зачем она меня воспитывает? Я взрослый самостоятельный человек! Она нарочно извращает и высмеивает все мои слова, хотя ни на один логичный вопрос не может ответить. Повторяет одни и те же шаблоны и не слышит, что сама себе противоречит! Говорит чужими мыслями.
– Ты же умница и понимаешь это. Будь снисходительнее, будь мудрее.
– Вот мы были маленькие. Да? – Люба всем корпусом повернулась к Ирине. – Нас учили в школе, дома, рассказывали, что такое хорошо и что такое плохо. А потом мы повзрослели и поняли, что мир совсем другой: «хорошо» и «плохо» здесь поменялись местами. Простым смертным всучили веру в пятое-десятое, и они с ней носятся, ничего под носом своим не видят! И не хотят видеть. Как Наташа! Она говорит, что я инфантильная, а сама за всю свою жизнь ни разу не сходила на голосование. У неё одна отговорка: ой, за нас уже всё решено. И вот она с этой истиной сидит на горе Фудзияма и с высоты своего положения смотрит на людей, которые пытаются что-то изменить, как на детей в песочнице или дураков. А на деле у неё просто нет никакой гражданской позиции. Она, как и мама с папой, не хочет ни в чём разбираться и ничего решать. Им проще приспособиться к ненормальному, потому что другие называют его нормальным. И раз я с этим не соглашаюсь, они считают меня … поехавшей.
– Нет, Люба, – категорично отрезал Андрей. – Твоя семья любит тебя. Никто не считает тебя поехавшей. Они лишь иначе смотрят на мир.
– Они инертны! Им годами внушали, что они ничего не понимают, ничего не решают, и они привыкли быть далёкими и бессильными. Это же выученная беспомощность15. Это бегство от ответственности и свободы.
– Это их выбор, Люба. Им нужна их идеология. Это костяной доспех, который бережёт их устоявшийся мир и…
– Но это же…
– Люба! Не пыли, дослушай сначала. Я не берусь судить твоих родных и не собираюсь разбирать сети когнитивных искажений, в которые они попали. Я веду тебя к другому. Представь: они живут в мире, где всё просто и понятно, где всё имеет своё узаконенное временем, традицией, предками место. Что-то их тревожит и волнует, но в целом есть простая и понятная система ценностей и норм, есть какая-то вера – и это почва под их ногами. Ты своей правдой хочешь выбить из-под них почву, хочешь содрать с них доспех и оставить их голыми в мире хаоса. Эта правда раздавит их, разрушит систему координат. Им будет страшно, они ведь поймут, что жили в иллюзии, они поймут, что слабы, что ничего не знали и не знают о мире. И как им жить?
Припёртая к стенке этим вопросом, Люба с разочарованием, будто Андрей предал её, посмотрела на него и побледнела. Но тут Ирина переключила их внимание на себя.
– Но разве Люба не права? – возбуждённо спросила она. – Да, я никогда не интересовалась политикой, но я понимаю, о чём ты. Я тоже видела, как подменяют понятия, как за правду, даже за истину выдают абсолютное враньё. И оно повсюду! Нельзя же с ним соглашаться. У нас так было! Помните? Я рассказывала вам про свой пост. Поработаешь в больнице, и не такое увидишь.
– Вот-вот! – горячо откликнулась Люба. – Ты видел, в каком состоянии наши отделения? Почему деньги на здравоохранение выделяются по остаточному принципу? Куда деваются эти крохи, на которые должны закупаться новые аппараты, медикаменты?
Андрей открыл рот, чтобы ответить, но Ирина опередила его.
– Да хотя бы ремонт! Одни только слова и обещания. Наш главврач сделал себе кабинет, а на остальное – пофиг. Мы просто медленно разваливаемся и стагнируем. Но ему до лампочки, его-то семья лечится за границей. Им не грозит попасть к нам в отделение.
– Потому что избранным не место в этих отхожих местах. Не царское это дело лежать в одной палате со смердами или сидеть в очередях!
– У нас в регионах даже специалистов не остаётся! Потому что тут допотопные условия и мизерные зарплаты. Всех толковых перетягивают в центр, никто не остаётся тут работать за копейки. Только такие принципиальные, как Анатолий Евгеньевич! Но это единицы.
– И это логично! Жизнь у человека одна. Они уезжают, потому что знают, что станут здесь расходным материалом. Отработают свой ресурс и окажутся на помойке. А ты, Андрей, оправдываешь тех, кто принимает всё это, кому своя задница дороже…
– О горе северное! Я никого не оправдываю, – рассердился Андрей. – Я всего лишь…
– Нет, оправдываешь! Ты всегда всех пытаешься понять, всех защищаешь, будто это не сознательный выбор людей, будто они жертвы обстоятельств…
– Да, Люба, я пытаюсь понять людей. И даже тех, кто мне неприятен. Потому что в конечном счёте нам всем придётся разговаривать друг с другом. Я и вас с Ириной понимаю, ваши взгляды мне очень даже близки. Буся, я всего лишь призываю тебя не отрекаться от семьи. Я прошу тебя быть внимательной и осмотрительной. Ты у меня умная девочка, сердобольная, честная. Но будь осторожна в мыслях и действиях. Я просил тебя не вступать ни в какие группы и сообщества, не ходить ни на какие собрания. Тем более закрытые, они в любой момент могут стать запрещёнными. Ты пойдёшь за правдой, а окажешься за решёткой как предательница родины, террористка или сектантка.
– Андрюш, я же обещала, что никуда не буду вступать, – успокаивающе мягким тоном сказала Люба. – Я буду осторожной, не волнуйся.
– Подумай сто раз, прежде чем выходить на улицу с плакатом. Подумай об этом не с позиции «я не пошла, значит, мне плевать». Ты совсем не равнодушный человек, и ты многое делаешь. В том же центре! Подумай об этом с позиции сбережения: что будет с тобой, когда тебя обвинят в том, чего ты не делала. Система живьём проглотит тебя и не поперхнётся…