– Сейчас я хочу только учиться.
– Разве семья – преграда?
– На это всё нужны силы и время. А у меня их нет. Володя… А можно я тоже задам личный вопрос?
Лицо Владимира застыло в напряжённом ожидании. Пытаясь скрыть это, он ответил, не глядя на неё:
– Задай.
– Почему ты развелся с женой? Если не хочешь, можешь не говорить.
Владимир не спешил говорить. Он медленно и недоверчиво, словно в унисон своим мыслям, парковался напротив соседнего подъезда. Он оборачивался, выкручивал руль, то выезжая вперёд, то сдавая назад. Когда они вписались между двумя машинами, он глухо сказал:
– Я не знаю, что тебе ответить. Почему мы разошлись? – его голубые глаза потемнели, глядя на неё в упор. – Почему? – от этого вопроса в груди Ирины всё сжалось. – Может, мы ошиблись? Может, не поняли друг друга. А может, мы из разных миров? Так сложилось. Что есть, то есть.
– Ты не снимаешь кольцо…
– Это заставляет твою подругу сомневаться во мне? Она считает, что я женат и морочу тебе голову?
– Я ей говорила, что это не важно. Мы же просто…
– Нет, это важно, Ирина. Но, уверяю тебя, она ошибается. Я не преследую тех целей, о которых могла подумать Любовь.
– Ладно. Хорошо, – Ирина нервно выдохнула через рот, её бросало то в холод, то в жар.
– Ты задержишься ещё на несколько минут? – Владимир убавил звук на радио. – Я хочу с тобой поговорить.
Ирина с пугливым ожиданием поглядела на него из-под ресниц.
– Ты говорила, что у тебя часто кружится голова. И эти кошмары… Я хочу, чтобы ты прошла обследование у хорошего доктора.
– Зачем? Володя, всё нормально. Голова у меня не болит и не то чтобы кружится. Просто бывает ощущение дежавю. Оно неприятное, но оно у многих бывает. А кошмары? Так они всем снятся.
– Я уже обо всём договорился. В понедельник мы поедем в клинику.
Ирина расширила глаза. Её поразило не только это неуместное вмешательство Владимира, но и его приказная интонация, словно он был отцом, который имел право решать за неё.
– Я не поеду.
– Почему?
– Потому что не хочу. Не вижу в этом смысла.
– Я вижу.
Она открыла рот, но не сразу нашла, что сказать.
– Но мы же говорим обо мне? – возмутилась Ирина. – О моём здоровье. Я не вижу смысла. Со мной всё нормально. В последние несколько лет я вообще не болею! Зачем мне ехать к какому-то специалисту, отдавать деньги… И не говори, что оплатишь всё! Мне это совсем не нравится. Да и что я ему скажу? «Здрасьте. У меня дежавю. Это лечится?»
– Денег не нужно, – с досадой ответил Владимир. – Это клиника моей семьи. Павлу Фёдоровичу можно доверять. Расскажешь всё как есть. Про сны, ощущения, про воспоминания…
Она в знак протеста сложила руки на груди.
– Ирина, это просто консультация. И, возможно, небольшое обследование.
– А-а-а! А я думала, сова.
– Что? Какая сова?
– Это мем! Ты что, не видел?
– Что такое мем?
– Просто вирусный прикол.
– Причём тут сова?
– Это просто мем, – Ирине стало неловко. – Это я у Любы понабралась. Извини. Спасибо за заботу, Володя, но я не хочу никаких консультаций. Мне ничего не нужно. Я чувствую себя пре-кра-сно.
– Я скоро уеду, Ирина. Сделай это для меня? Пожалуйста? Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в порядке.
– Ты с дяди пример берешь? Что это за гиперопека? Я ведь тебе не племянница, не сестра, не жена.
Скрипнув зубами, Владимир откинулся к спинке. Ирине стало не по себе и от его злости, и от своего резкого тона, и от этого странного противостояния, от которого неприятно веяло чем-то знакомым.
– Ну и что там за специалист? – проворчала она.
– Он разбирается в таких вещах, – голос Владимира казался деревянным. – Он тебе поможет. Ты согласна?
– Не знаю, – Ирина насупилась.
Она не знала, что больше её раздражает: бесцеремонность, с какой Владимир принимал решения за неё, или эта его странная пугающая опека. Она никак не вязалась с их «приятельскими» отношениями и его привязанностью к бывшей жене.
– Ты надолго уезжаешь? – перевела Ирина тему.
– Вернусь не раньше весны.
– О… – из Ирины как будто весь воздух выпустили, внутри стало пусто и холодно.
– Я вынужден уехать, Ирина. Мстислав Иванович ждёт меня, – Владимир упёрся локтями в руль и, сцепив пальцы в замок, задумчиво прижался губами к костяшкам. – Я бы хотел остаться, но должен уехать. Я буду на Севере. Там нет связи… Не смогу писать тебе. И звонить.
– О-о… Так далеко… Когда ты уезжаешь?
– Во вторник, – Владимир выпрямился. – Мы уедем с Павлом Фёдоровичем вместе. Поэтому тебе надо успеть попасть к нему. В понедельник, Ирина?
– Ух, ну ладно.
Владимир не смог скрыть облегчения.
– Отлично! Путь неблизкий. Выезжаем в пять. Встанешь?
– А куда я теперь денусь…
***
Родственник Владимира оказался приятным пожилым мужчиной с добрыми дымчатыми глазами за стёклами очков-половинок и суховатым, скрипучим голосом. Павел Фёдорович Чернов в своём немного старомодном клетчатом костюме создавал впечатление человека другой эпохи, говорил он под стать этому впечатлению – витиевато и размеренно.
– Должен признаться, ворошить прошлогодний снег чрезвычайно неприятно, – с печальным смирением ронял он слова, сдвигая жалюзи на панорамном окне своего кабинета и открывая вид на разлапистые накрахмаленные деревья. – Но вам не следует тревожиться.
Ирина сидела в кресле, стиснув от волнения пальцы. Реабилитационный центр «Анна», куда она приехала, находился в соседней области в нескольких десятках километров от небольшого горного городка. Со всех сторон здание обступал густой заснеженный ельник. И от этого казалось, что центр застыл в стальном холодном покое, отрезанный от шумного и горячего живого мира.
– Ирина, голубушка, – доктор обернулся к ней. – Вы без стеснения можете рассказать мне обо всём, что вас заботит.
– На самом деле меня ничего не беспокоит, – доверительно призналась она и покосилась на дверь, за которую доктор выпроводил Владимира. – Это Володя раздул из мухи слона.
Павел Фёдорович поставил на деревянный круглый столик две фарфоровые чашки с золотистым чаем и сел на диван напротив Ирины.
– И всё же муха есть? – проницательно заметил он.
– Ну, может, небольшая.
– Не держите слова в чёрном кармане – выкладывайте как есть. А я уж пособлю вам сколько-нибудь.
Что ей оставалось делать? Пришлось копаться в прошлом, в котором её сбила машина и она потеряла часть воспоминаний. Даже сейчас она не могла восстановить последовательность и связь событий, многие из которых давно рассыпались на фрагменты и истаяли.
– Но с другой стороны, – рассуждала Ирина, – разве это не нормально? Мы ведь и в обычной жизни забываем кучу мелочей и не можем вспомнить даже то, что было месяц или неделю назад.
– Владимир говорил о головокружениях и болях, – Павел Фёдорович отпил чай.
– Он преувеличивает! Голова у меня не болит. Ну, кружится… не знаю. Это скорее похоже на очень сильное ощущение дежавю. Это как вспышка и волна: в какой-то момент я вдруг вспоминаю что-то, вернее, ощущаю и угадываю, но дальше не идёт – и поэтому становится не по себе.
– Как часто вы испытываете это?
– Не знаю, я не вела какую-то статистику. Но мне кажется, что в последнее время всё чаще.
– Вы связываете это с чем-то определённым?
– Да нет, наверное.
– Припомните что-нибудь из последнего. Что послужило толчком?
Ирина задумчиво посмотрела на потолок.
– Ну вот на катке. Мы стояли у бортика, и в какой-то момент я что-то сказала, и мне показалось, что я это уже слышала. Именно что слышала, а не сама говорила!
– Вас тогда сопровождал Владимир, верно?
– Угу.
– Так. Что ещё? – доктор поставил чашку на стол.
– Мой день рождения. Мы С Володей ехали в машине, была небольшая метель. И мне показалось, что я вот так уже когда-то ехала. Именно с ним! И ещё! В голове у меня вертелось какое-то неприятное мужское имя. На «В»… Виталий, что ли?.. Ой, нет! Виктор! Но я не знаю, по крайней мере, близко, ни одного Виктора. Во второй группе учится Витя, но мы с ним не общаемся.
– А ещё какие-нибудь имена вы вспоминали?
– Вроде, нет. Но, знаете, бывает такое, что я как будто на автомате называю подругу чужими именами. То Лизой, то Авророй… Женщин, с такими именами в моём кругу общения нет. Не знаю, имеет ли это вообще какое-то значение… Ещё иногда мне кажется, будто я узнаю запахи. Вот, например, одеколон Володи, я чувствую, что с ним что-то связано, у меня внутри аж всё замирает, но я никак не могу вспомнить. С другой стороны, может, я это придумала? Наверно, просто многие пользуются этим парфюмом.
– А я не кажусь вам знакомым?
– Кажетесь, – Ирина поникла: когда она только вошла в кабинет и увидела худую фигуру и лысый затылок доктора, её обдало волной дежавю. – Думаете, у меня с головой не в порядке?
– Разумеется, я так не думаю, – встрепенулся Павел Фёдорович. – Ангел мой, расскажите про свои сны.
Ирина путанно расписала красную яблоню, чёрный старинный замок, оберегающего её человека без лица, клетку и жутких человекоподобных существ. Она умолчала лишь о новых снах, пронизанных нежностью и страстью: в тех же местах она теперь видела и чувствовала Владимира. В этой утайке не было ничего страшного, ведь эти видения пришли гораздо позже. Вероятнее всего, они не имели отношения к первым, повторяющимся. Павел Фёдорович слушал её очень внимательно, лишь изредка он прерывал Ирину, чтобы уточнить некоторые детали. Но в ходе их беседы его лицо всё больше принимало озабоченный вид. Доктор покачивал головой, задумчиво жевал губами или вздыхал – и это пугало Ирину.
– А снился ли вам… – Павел Фёдорович запнулся и, чуть поразмыслив, изменил свой вопрос: – Ирина, с вами случались внезапные приступы неконтролируемого страха?
Сглотнув сухость в горле, Ирина кивнула.
– Один раз мы ходили с друзьями Влада в кино. На какой-то триллер. И мне прямо посреди сеанса стало плохо. Меня как будто приморозило к креслу. Сердце так зашлось, знаете, как при тахикардии: забилось-забилось и ощущение кувырка в груди. И дышать трудно… Я ничего не могла сделать, не могла это контролировать. Знаете, когда человек тонет, он не может даже кричать. Вот что-то подобное было со мной. Но Влад мне не поверил! Он думал, что я привлекаю к себе внимание. Он говорил, что мне надо к психиатру. Думаете, он прав?
– Нет, я не согласен с этим мнением, – Павел Фёдорович поднялся и, заложив руки за спину, стал мерить шагами кабинет.
Ирина не сводила с него глаз. У своего рабочего стола доктор неразборчиво пробормотал себе под нос:
– …предупреждала… не могло… – затем порывисто развернулся. – А кто тот человек, которого вы упомянули?
– Э-э-э… – Ирина растерялась, пытаясь понять, кто такой Влад. – Мы… Мы, вроде, были в отношениях.
– Всё, о чём вы рассказали, случилось с вами, когда этот человек был рядом?
– Да. Влад был единственным, кто пришёл ко мне в больницу. Он уговорил меня решить всё в досудебном порядке, ну с той девушкой. Он общался с её представителями. Они выплатили нам компенсацию, но я не помню, когда и куда мы её потратили…
– Почему же вы прежде о нём не вспомнили?
– Не знаю… У нас были ужасные отношения. Это была моя ошибка. Я хочу его забыть, будто его никогда не было в моей жизни. Может, поэтому?
– Ах! – с досадой воскликнул Павел Фёдорович. – Маша, Маша!
Ирина хотела поправить его, напомнить, как её зовут, но не решилась. Вернувшись на диван, Павел Фёдорович попросил её поделиться тем, что она помнила из жизни до комы. Когда она очертила примерный круг, он поинтересовался:
– Бывало ли у вас что-то подобное в детстве? Дежавю, забывчивость, приступы страха, объёмные сны?
– Нет. Никогда. Ну, сны мне всегда снились очень яркие и необычные. А приступов, таких ощущений не было.
– Стало быть, Ирина Анатольевна, нам с вами следует признать правоту Владимира Вячеславовича.
Ирина испуганно посмотрела на доктора, она даже не обратила внимания на то, что он неверно назвал её отчество.
