– Вы что-то сделали или сказали ему?
Она снова покачала головой.
– Тома, накапайте Ирине валерьянки.
– Нет… Всё нормально… Я просто испугалась.
Всю ночь в реанимации горел свет. Персонал суетливо сновал по этажу: кто-то оказывал помощь лежачим, кто-то встречал новых пациентов и бежал в операционную. В районе двух часов скорая привезла мужчину в крайне тяжёлом состоянии. После операции его поместили в палату Фомина. Ирина попросила младшего ассистента хирурга подождать, пока она проверит подключенные приборы. Но присутствие Лёни не избавило её от ощущения чего-то тёмного и холодного рядом. Оно преследовало Ирину до конца смены. В женском туалете она настороженно прислушивалась к каждому шороху. Мигающая лампа, к которой она давно привыкла, теперь нагоняла на неё жути. Ирине беспрестанно мерещились шаги и тени.
Тяжелее всего ей дались предутренние часы – неподвижные и чёрные. В это время чаще всего умирали больные. К этой обыденности Ирина приспосабливалась с трудом. Её коллеги настолько свыклись со смертью, что могли готовить труп к отправке в морг, болтая на отвлечённые темы. Ирине же становилось плохо. Нет, она вытаскивала катетеры, трубки и провода, связывала руки и ноги скончавшегося без обмороков, но внутри неё всё замерзало. Особенно гнетущей смерть становилась зимой, когда густая мгла пожирала время и пространство, и снежные просторы утрачивали свою чистоту, становясь похожими на мёртвые чёрные пустоши.
В это дежурство обошлось без покойников. Оно закончилось бы легко, если бы не Фомин: он бесследно исчез из палаты прямо под носом Ирины. Его искали по всей больнице, но так и не нашли. После сдачи пациентов следующей смене Ирине пришлось задержаться до приезда полиции. Сидя в кабинете главврача вместе с Анатолием Евгеньевичем, она осоловело описывала историю больного и трудовой распорядок, которого придерживалась ночью. Полицейский равнодушно записывал её слова и настырно задавал одни и те же вопросы:
– Вы говорите он только после операции и сам уйти не мог?
– Нет… Ну, вставать-то он уже мог… и ходил немного.
– Так мог или нет? Может, он ушёл в другое отделение и спит где-нибудь на кушеточке?
– Спать он должен был в палате. Минимум до девяти часов, – вмешался Анатолий Евгеньевич. – Вечером Фомин напал на медсестёр, и ему ввели успокоительное.
– Что значит напал?
Ирина провела ладонями по лицу, словно так могла снять усталость.
– Я проверяла его показатели… и заметила, что он ничего не ел. Я сказала, что ему нужно есть, чтобы поправиться. После этого он кинулся на меня и чуть не повалил на койку. Тамара и Анатолий Евгеньевич оттащили его, и он чуть не укусил Тамару…
– Чуть не укусил?
– Да.
– Что ж вы не вогнали в него осиновый кол? – с ухмылкой поинтересовался полицейский.
– Что?
– Успокоительное на вампиров не действует.
Ирина несколько секунд смотрела на мужчину, не понимая, правильно ли она его расслышала.
– Он псих…
– Психи не взрываются, когда на них падает солнечный свет, даже если они неизлечимо больны9. Надо было вывести его на дневную прогулочку освежиться.
– Если у вас всё, мы можем отпустить Ирину? – Анатолий Евгеньевич прервал этот неуместный приступ веселья. – Человек не спал всю ночь…
– Вот ночью нас и надо было вызывать, когда этот голубчик тут куролесил, – посерьёзнел полицейский. – Это наш постоянный клиент. У него в послужном списке пять разбойных и два изнасилования…
Только в троллейбусе Ирина спохватилась: она не рассказала о посетителе, которого выгоняла Тамара. Воспоминание о нём ударило её, как током, она мгновенно очнулась от дремоты и зябко поёжилась. Почему-то сейчас ей казалось очевидным, что тот мужчина приходил к Фомину. Вдруг это он вытащил его ночью? Но как бы он смог? Их обязательно бы заметили и остановили. Это только в кино переодевшийся в медицинскую форму герой беспрепятственно вывозит другого на каталке… И всё же рецидивист-Фомин был на свободе и разгуливал по городу. Ирина пугливо огляделась, словно он мог оказаться рядом, но никого похожего на него не увидела.
Во дворе её дома было пусто и тихо. Проходя мимо припаркованного серебристого «лексуса», Ирина заранее вынула из кармана пальто ключи и повернула к подъезду. Уже внутри него она на всякий случай затворила за собой дверь и в темноте узкого тамбура натолкнулась на человека. Испуганно взвизгнув, она прижалась к стене, затем извинилась и чуть сдвинулась, пропуская мужчину вперёд. На долю секунды ей показалось, что он чего-то ждёт. Она решила, что он хочет что-то сказать, но незнакомец торопливо выскользнул на улицу, оставив после себя сгустившийся аромат свежего мужского парфюма. Ирина вдохнула его, и что-то жгучее защемило у неё в груди, затем разлилось по телу чем-то сладостным и жутким.
Оторвавшись от опоры, Ирина выскочила из тамбура и побежала наверх. На одной из площадок она остановилась и сделала глубокий вдох. Воздух всё так же был пропитан чужим приятным запахом. Подымаясь на свой этаж, Ирина ненасытно вбирала его в себя и не могла утолить свой странный голод. Это помешательство грозило ей гипервентиляцией10, но она не останавливалась. Она наслаждалась мучительной, нежной болью, которую он ей причинял. Она была такой острой, такой знакомой… На пороге квартиры, когда Ирину окутал безопасный запах её дома, это сумасшествие прекратилось. Волнение померкло, трепет сменился давящим ощущением одиночества и усталостью.
Едва голова Ирины коснулась подушки, как сознание тут же провалилось в запутанный лабиринт… Человек с обезьяним лицом бросал Ирину в тюремную клетку под странной театральной сценой – поворот. Её вели в по сырому холодному подземелью, её бил озноб – поворот. Она сидела в узенькой камере, а вокруг неё загорались красные глаза. Крик Ирины немел и тонул в пронзительном вое. Пространство заполняли уродливые человекоподобные существа с вытянутыми черепами и тонкими конечностями… Они тянули к ней свои когтистые лапы – поворот. Букет ромашек вяз в чёрной, похожей на кровь, жиже… она бежала от кого-то, спотыкалась, летела в заросший лог – поворот. Её сжимали чьи-то тёплые руки, она снова оказывалась в клетке, а вокруг неё выли звери.
– Тише, тише… не бойся, – шелестел над ухом чей-то голос.
Она зажмуривалась, но от сиплого дыхания зверей не могла спрятаться.
– Моя отважная нежная девочка, тише… С тобой ничего не случится. Мы переживём эту ночь… и вернёмся домой.
Проснулась Ирина в ранних вечерних сумерках. Она долго лежала, глядя в потолок и слушая, как бьётся её обезумевшее сердце. Ей хотелось встать и сбросить с себя липкую паутину кошмара, но в то же время хотелось удержать другое, что-то еле уловимое и щемящее. Вспоминая обрывки сна, она искала тот, который волновал её сильнее всего. Она слышала голос, но снова не видела лица. Когда сон окончательно размылся в её памяти, Ирина зажгла светильник. Глубоко и прерывисто вздохнув, она поплелась на кухню.
Пока в микроволновке грелся ужин, она позвонила своей сменщице и спросила её:
– Известно что-нибудь про Медведева?
– Про кого? – удивилась Ульяна.
– Ну, про пациента, который пропал, – Ирина выглянула в окно – на месте «лексуса» перед подъездом стояли «жигули» соседа.
– Про Фомина, что ли?
– Угу.
– А я думаю, какой Медведев. Ещё что ли один испарился.
– Ой, я ошиблась… Только проснулась.
– Тишина. Слушай, тут Надежде Сергеевне за тебя влетело…
– Влетело?
– Аркадий Геннадьевич вызывал её к себе. Говорят, устроил разнос по полной программе.
– Из-за Фомина?
– Из-за него, из-за жалобы ещё какой-то. Ну и вообще, говорит, что, мол, студентка в реанимации делает. В общем, готовься.
– Понятно…
Из записок Владимира Чернова
1 декабря 2019 года
Она здесь. Я видел её. Слышал её голос. Демьян не обознался.
В пятницу он прощупывал почву и следил за мной. Я видел, что он держит какие-то слова в чёрном кармане. Он обдумывал и не решался сказать. Определённо он не мог отказать себе в этом удовольствии. Оставалось только ждать. И я ждал. Внутренне я раздражался, полагая, что Мстислав Иванович продолжает свою опеку. Но я заблуждался. Когда Демьян сказал, что встретил Ирину в лифте – я не поверил.
Два года назад Мария увезла её от меня. На этом всё закончилось. Я не знал, где она, мы не должны были встретиться. Но в марте… Я не должен был ехать на метро. Но весь день мелочи цеплялись друг за друга – и привели меня к ней. Мы встретились. Она не увидела и не услышала меня. А я смотрел ей вслед и не верил, что это она, что эта печальная девочка – Ирина. Могла ли она вернуться в этот город? Могла ли быть снова рядом со мной? Нет. Но Демьян не лгал. Только тут я понял, к чему были все его остроты и намёки – он думал, что Ирина приехала ко мне, что мы морочим всех. Значит, она и Демьяна не узнала. Значит, всё-таки забыла.
Он смеялся, говорил о её холодности и строгости. Но я не разбирал этих слов. Я не мог сладить с собственным счастьем. Она была тут, совсем рядом. Дышала со мной одним воздухом. Всего несколькими этажами ниже смотрела на кого-то, кому-то улыбалась, что-то говорила… Я помнил её голос – мягкий, нежный, чуть глухой и шершавый. Я мог закрыть глаза и воскресить каждый его звук и полутон. А теперь он звучал где-то рядом. Это было невозможно!
Валентина подтвердила, что на семнадцатом были гости. Но рыжую девушку она не помнила. Из меня как будто выпустили всю кровь. Что, если Демьян обознался? Я не мог найти себе места. Ходил из угла в угол. Вечером поехал к ней. Да, я дал Мстиславу слово. Она просто человек – и ей позволили прожить свою тихую человеческую жизнь. Я не собирался нарушать слово. Я хотел издали увидеть её, убедиться, что это правда.
Но её не было. Окна её квартиры были черны. Я просидел в машине всю ночь. Ирина не появилась. Тогда новая мысль стала изъедать меня изнутри. С каждой минутой она становилась настойчивее, оттого как будто и реальнее. Мне казалось, что с Ириной что-то произошло. Я ходил кругами у её дома. Изредка садился на лавочку, на которой мы говорили в последний раз. Но не мог усидеть. Вскакивал и снова ходил. Убеждал себя, что всё с ней в порядке, уличал себя в хитрости и подлоге. Торговался с совестью.
К утру я поддался слабости и поднялся на третий этаж, позвонил в её дверь. В висках тяжело стучала кровь. А я представлял сонное лицо Ирины, её сипловатый спросонья голос. Готовился спросить Марию Вишнякову – это первое, что пришло мне на ум. Я должен был увидеть её, спросить Марию, извиниться за ошибку и уйти. Но никто не открывал. Я позвонил снова. В квартире было тихо. Не помню, как слетел вниз, как налетел на девушку в дверях. Но это была она. Это была ты. Слышишь? Снова ты, ты, ты!
Ты прижалась к стене, пропуская меня вперёд. Но твой испуганный голос пригвоздил меня к месту. Я узнал его, узнал твой запах. Так пахнет летняя ночь на цветущей липовой аллее, ею пахнут твои волосы и твоя кожа. Помнишь, я говорил, что знаю его наизусть, что всюду найду тебя? И этой зимой я снова нашёл тебя, Ирина. Я чувствовал твоё живое молодое тепло и не мог пошевелиться. Ещё миг – и я сделал бы какую-нибудь глупость и напугал бы тебя. Не знаю, что спасло тебя от моего безрассудства. Но я выскочил из подъезда, как из горящего, заполненного жаром дома. Я не мог дышать рядом с тобой, не мог доверять себе.
На улице я глотал воздух, но он не мог заполнить мои лёгкие. Он не мог смыть твой запах, Ирина. Не помню, сколько я просидел в машине, прежде чем очнуться от этого дурмана. Кажется, даже сейчас голова моя тяжела и не совсем трезва. Но не тревожься, я помню, что не должен ворошить прошлогодний снег. Я разберу документы Демьяна и уеду на объект, в «Скандинавию».
28 декабря 2019 года
Совесть не торговка на базаре. Её не уговоришь и не подкупишь. Сколько хочешь столковывайся с нею, спорь, бранись – всё пустое, Ирина. Весь месяц я этим только и занимался. Я подкупал собственную совесть – и оказывался под твоими окнами. Видел свет, видел тебя – задумчивую, отрешённую. Если бы я только мог знать, чем заполнены твои мысли, что занимает тебя сейчас. Да, я знаю, что ты учишься под покровительством Павла Фёдоровича и работаешь в больнице, я знаю расписание твоих занятий и график смен. И этого мне мало. Видишь, какой я? Видишь?
Ты была права – я всё делаю только для себя. Я снова переступаю через правила ради самого себя. Но разве я делаю что-то дурное, Ирина? Разве посягаю на твой покой? Мне достаточно только видеть тебя… Враньё! Я выгораживаю себя, Ирина. Я нагло и бессовестно лгу самому себе. Я хочу знать, о чём ты думаешь, что ты чувствуешь, я хочу большего и в тайне от самого себя лелею надежду, что наша встреча в метро – это не случайность, а знак. Я продал собственную совесть.
Знаешь, Павел Фёдорович однажды сказал, что совесть подобна ребёнку: предать её – значит совершить самое страшное преступление против жизни. И вот я продал её в угоду собственной слабости. Я откладывал поездку, чтобы ещё раз, в очередной последний раз увидеть тебя. И не мог остановиться – мне было мало. Так бывает, когда пробуешь живую кровь и ощущаешь всем своим омертвелым существом чужие живые чувства – отказаться от этого с каждым разом становится тяжелее. Слабость превращается в неутолимую жажду, а затем в безумие. Стоит лишь раз поддаться соблазну, переступить черту – и рассыплешься. Я вовремя одумался и понял это.
Я благодарен человеку, приведшему меня в чувства. Помнишь, утро двадцать восьмого декабря? Ты вышла из подъезда, когда твой сосед отвоёвывал у кого-то своё парковочное место. Ты вышла и лишь мельком взглянула на них. Ты не узнала, не увидела меня, Ирина. И это тоже отрезвляюще подействовало на меня. Я образумился. Чего этим я хотел добиться? На что надеялся? Я чужой и лишний не только в твоём дворе, но и в твоей жизни. Я не имею права занимать чужое место.
Глава 4. Впотьмах
Новый год Ирина встретила в больнице. Была не её смена, но она согласилась выйти на работу. Дома она бы просто жевала салаты перед экраном ноутбука и после полуночи легла спать. Поэтому она охотно отозвалась подменить коллегу, собравшуюся с семьёй в «Скандинавию», грандиозный парк-отель, разрастающийся вокруг озера на территории бывших советских баз отдыха. В порыве благодарности Ульяна всучила Ирине два билета на «Фестиваль особенного кино».
– Нет, нет, – отказывалась Ирина. – Не надо. Правда! Мне не сложно. Я рада, что могу хоть кого-нибудь выручить. А то все только меня…
– Возьми, Ира, мне неудобно, – упорствовала Ульяна. – Мы с Никитой всё равно не любители.
– Да мне и идти-то не с кем!
– До марта полно времени, найдёшь, – Уля отвернулась, показывая, что спорить с ней бессмысленно.
Настаивать на своём значило бы обидеть её. А у них и без того были натянутые отношения. Ульяну раздражало, что всему младшему медперсоналу приходится подстраивать свои графики под студентку. Она часто говорила: «Ты либо учись, либо работай. У нас тоже свои планы!». Ирина миролюбиво сдалась и поблагодарила за билеты. Но про фестиваль пришлось забыть, как и про другие праздники и важные события. То, что обрушилось на Ирину после сессии и каникул, заставило её забыть даже о себе самой.
Зародившееся в провинции Китая новое заболевание раскинуло свои щупальца по всему миру. Не сегодня-завтра они должны были доползти и до родного города Ирины. При всей своей очевидной неотвратимости вирус всё же застал россиян врасплох. О нём слышали, читали, смотрели новости, но его не воспринимали всерьёз. Его ждали, но к нему не готовились. Слово пандемия, прогремевшее в марте, как первый военный выстрел, перестало быть чем-то далёким и чужим. Слова локдаун, дистант, масочный режим угнездились в буднях. Пока одни тщетно пытались отыскать в аптеках маски и антисептики или тележками скупали продукты, а другие демонстративно фыркали, не веря в опасность, медики приняли основной удар на себя. Они оказались в эпицентре событий, и для них границы между днём и ночью, рабочей сменой и выходным стёрлись на многие месяцы.
За несколько суток больницы и отделения, перепрофилировавшись, возвели новые перегородки и стены, устроили шлюзы, в которых сотрудники могли переодеться перед входом в «красную зону», и шлюзы для возвращения из неё. В первую же неделю реанимация заполнилась до отказа – рук катастрофически не хватало, дальше было хуже. Многие медики уволились из-за перегрузки и страха заразить родных, а пожилые сотрудники оказались в группе риска. Начался добор из студентов и специалистов всех мастей. Для них разрабатывались специальные инструкции. Ушедшая на дистанционное обучение Ирина практически жила в больнице. Она надевала защитный костюм, в котором было жарко, плохо видно и постоянно хотелось пить, заходила в «красную зону» и растворялась в работе.
Перед её глазами всё мелькало, как в бешеном сюрреалистичном калейдоскопе. От прилива адреналина она носилась по отделению, не замечая усталости, потребностей своего тела и хода времени. Ирина стала роботом, чётко и своевременно выполняющим заложенные в его программе задачи. Она перестилала больных, проводила их санобработку, меняла бельё и повязки, возила их на томографию, переворачивала на живот для облегчения дыхания, измеряла давление, пульс, сатурацию, вводила препараты и выполняла другие назначения врачей. Она мыла аппарат КТ с хлором, опрыскивала помещения из пульверизатора, вывозила отходы и сдавала бельё в прачечную, прежде дезинфицируя его. Это была лишь малая доля всего того, что нужно было делать в защите, которую нельзя было ни расстегнуть, ни снять, без возможности поесть и сходить в туалет.
К концу шестичасовой смены многим становилось плохо. Тамара, которую нельзя было назвать изнеженным созданием, однажды упала в обморок, но, придя в себя через несколько секунд, снова пошла работать. Ирина всё переносила стоически, её выносливости удивлялся весь персонал. Анатолий Евгеньевич, называвший пандемию войной, разглядел в молодой медсестре верного крепкого бойца и стал полагаться на её силы. Ирина заслужила его доверие и стала главной опорой, когда другие выпадали из системы. Она видела особое отношение к себе и старалась оправдать его. Анатолий Евгеньевич пользовался её беззаветной преданностью, но никогда без серьёзных оснований не злоупотреблял ею.
Если Ирина брала на себя ещё больше обязанностей и задерживалась, он принуждал её окончить дежурство. Он знал, что у всего есть предел и даже самый сильный человек без передышки мог сломаться. Ирина убеждала его, что она в порядке, но он, нецензурно бранясь, выставлял её за дверь. И только в шлюзе, снимая защиту и падая на пол от переутомления, Ирина понимала, насколько он был прав. Она отрешённо смотрела на своё одутловатое в воспалениях лицо и каждой клеточкой тела ощущала тяжесть, которая могла раздавить её кости и мозг. Пересилив себя, она вставала и плелась в чистую зону: пациентам с другими заболеваниями по-прежнему требовалась экстренная помощь.
Однажды после смены Ирина отдыхала в ординаторской и случайно стала свидетельницей разговора Анатолия Евгеньевича и заведующей отделения. Она только дослушала лекцию и сняла наушники, собираясь поесть, но осталась сидеть в кресле, когда Горбачёв сказал:
– Если поток увеличится, мы захлебнёмся, – он потёр указательным пальцем межбровную складку, – перестанем справляться. У нас не будет возможности нормально осмотреть всех при поступлении. Приедет – ляжет, а если ухудшится состояние – хватай и под ИВЛ его.
– Думаешь, нас ждёт итальянский сценарий? – с тревогой спросила Надежда Сергеевна. – С точки зрения этики мы не можем выбирать между молодым и пожилым. Не можем…
– Как поступают на войне, когда столько раненых? Сортируют по состоянию. Что же люди такие… – Анатолий Евгеньевич крепко выругался. – Сидите вы дома, не общайтесь ни с кем! Нет же!
– Мне кажется, Толя, люди не понимают степень опасности…
– А откуда ему взяться? Этому пониманию, Надя. Откуда? В ящике засилье конспирологов и малышевых. Какую же дичь они несут, Надя! Уму непостижимо! Очевидно же: это мутирующий вирус, и он приводит к реальному летальном исходу. Всё. Дальше действуем по инструкциям. Нет, у нас на коне отрицатели и разоблачители! Разливаются соловьём!
– Зато тут под ИВЛ с трахеостомой они уже молчат.
– Что толку?.. А! – Анатолий Евгеньевич махнул рукой. – Мы все оказались на войне и двигаемся впотьмах.
И он был прав. Ирина и сама повсюду видела непростительную беспечность людей. Они не осознавали, что новый вирус скашивает жизни целыми снопами. Он не разбирается, хороший человек или нет, молодой или пожилой, сгребает всех, до кого дотянется. И дотягивался он и до медперсонала. Когда повально один за другим стали заболевать сотрудники, в больнице началась паника. Ульяна не выдержала двухмесячной изоляции от своей пятилетней дочки и написала заявление об уходе. Надежда Сергеевна отчитала её и других, потянувшихся следом.
– Успокойтесь и не порите горячку! Главное – соблюдать инструкцию! Не снимайте маску в «красной зоне», не нарушайте правила трёх перчаток.
– Может, двух или одних? У нас не хватает ни перчаток, ни масок! Почему мы одноразовые СИЗы стираем, сушим и заново надеваем?! – горячилась Ульяна. – Аркадий Геннадьевич разве не знает об этом?
Возмущение Ульяны не родилось на пустом месте. Ирина внутренне соглашалась с ней: уже многие недели им не хватало защиты, они были вынуждены сами шить маски и покупать перчатки.
– Знает. Он делает всё, что может…
– Что-то он ни разу не спустился в «красную зону»!
– Может, нам обратиться в какие-нибудь волонтёрские организации? – предложила обычно не вступавшая в подобные споры Ирина.
– И кто этим будет заниматься? Ты? – набросилась на неё Уля.
– Нет! – испугалась заведующая. – Поднимется скандал, шумиха в СМИ! Успокойтесь. Работаем в прежнем режиме. Если тебе совесть позволит, Ульяна, – уходи. Но знай, ты подставляешь под удар остальных. У нас каждые руки на счету. У меня тоже – семья, дети, внуки. Я тоже устаю. Но кто, если не мы? Сейчас, главное не паниковать и не совершать ошибки.
Но соблюдение правил не спасло от вируса Надежду Сергеевну. Сразу после ухода Ульяны она попала в реанимацию под аппарат ИВЛ с шестьюдесятью процентами поражения лёгких. В день её смерти Ирине позвонила Люба и сказала, что не может встать с кровати.
– Ирина… у меня температура, – испуганно всхлипывала она. – У меня сил… как у мышки.
– Люба, срочно вызывай скорую!
– Она не приедет… Люди по пять дней ждут…
– Тогда на такси! Маску на нос и вперёд! Пусть Андрей едет с тобой.
– Если я его заражу?
– Вы живёте вместе – ты уже могла его заразить. Так что поезжайте в больницу. И пусть он сделает тест.
В груди Ирины, вытесняя из лёгких воздух, стал разрастаться страх. Она ощутила признаки физического недомогания: озноб и дрожь. Натягивая на себя защитный костюм, она поминутно останавливалась и, часто-часто дыша, сжимала и разжимала немеющие пальцы. У неё кружилась голова.
– Ты не заболела? – с тревогой спросила переодевающаяся рядом Аля.
