– Или седьмой?!
Линдси перестает заниматься ногтями и с недоумением прожигает во мне дыру. Я пытаюсь спрятать улыбку, закусив щеку.
– Тебе же только двадцать три. Боюсь представить, каким будет число к старости.
– На самом деле, десятый, – непринужденно кидаю я и беру апельсиновую палочку, делая вид, что ногти и вправду меня интересуют.
– Ты сумасшедшая!
Я поднимаю на нее взгляд и вижу направленную в мою сторону пилку. Линдси улыбается, не пытаясь скрыть как сильно ее забавляю.
– Ты говорила это вчера. И позавчера. И двумя днями ранее.
Думаю, я действительно так и выгляжу в ее глазах. И в глазах других. Мне нравится быть чудачкой. Отшельником, одиночкой. Читать книгу в десятый раз. Записывать тексты песен любимых исполнителей. Пропускать сквозь себя боль. И ненавидеть больницы.
– Напомни-ка. – Линдси усаживается удобнее, подкладывая подушку под спину. – Откуда такая любовь к книге?
Мысли уносятся вскачь, рисуя множество разных ответов. Я подбираю наиболее емкий, но отражающий суть, и с полной отстраненностью говорю:
– Она дает мне надежду…
Линдси делано кивает. Задумывается на несколько мгновений, накручивая локон на палец, и констатирует факт:
– Когда мы изучали ее в школе Сент-Маргарет1, не помню, чтобы ты выделяла книгу на фоне остальных. Мне кажется, ты всегда ровно относилась к любым произведениям. Просто горела литературой.
Глупо отрицать очевидное. Да и к чему? Моя жизнь никогда не была похожа на розовое облако. И Линдси как никто об этом знает.
– Я нашла в ней пристанище после рецидива.
***
Перебирая книги на полке, я утопаю в сказочном голосе, который разливается по комнате. Медленно закрываю глаза и пропускаю каждое слово сквозь сердце. И это именно то, что мне нужно.
– До-о-ом, – тяну в унисон с певицей.
Томик зависает у меня в руке, и я вновь закрываю глаза, потихоньку раскачиваясь из стороны в сторону.
Дом.
Отражение сияющих глаз – и разум напоминает мне:
Я стремлюсь
Быть равнодушной, но полной жизни для того, что вдохновляет меня.
Дом,
Быть свободной, просто дышать, меня видят лишь знакомые глаза.
Дом
Как недосягаемая мечта, я не вижу ее сквозь пленку.2
Я раскрываю книгу и перелистываю страницы. Шелест проникает в меня, заставляя вспоминать дни, когда книги и бумага были повсюду. Я зарывалась в них с головой, вчитывалась в каждое слово, писала рецензии, смаковала. А потом мне пришлось отрезать все, что предполагало будущее. Каждую деталь, каждое занятие.
Все. Будущего нет. И я погружаюсь в это, как в болото. Утопая, утопая и утопая.
– Дом там, где мое сердце.
Песня заканчивается, и я захлопываю книгу. В ушах лишь звенящая тишина и редкий шорох тюля.
Мне было девятнадцать, когда та безоблачная жизнь, в которую позволила себе поверить, рухнула на меня, как огромная грозовая туча, налетевшая из ниоткуда.
Это то, чего я так сильно боялась, но отбросила в сторону. Быть счастливой – ведь это главное? Чувствовать покой и легкость – основное желание. И я упала в это с головой.
К хорошему привыкают быстро. Плохое же? Оно хватает в цепкие лапы и держит, не отпуская. Ты барахтаешься, как маленький жучок, желая вернуться в то хорошее, что было. Но это, к сожалению, невозможно.
Вот тогда я все и закончила. Ни шага вправо, ни шага влево. Накинув невидимые оковы, заставила себя смириться с неизбежным. Но этого как будто было недостаточно.
Тогда-то я и вычеркнула из жизни радость. И будущее.
– Ужин готов. – Мягкий голос мамы заставляет меня обернуться. – Паста с фрикадельками. Как ты любишь.
Я киваю и возвращаю книгу на место. Взгляд задерживается на пальцах. Рука зависает в пространстве, и я вращаю кистью. «Длинные пальцы», – так сказал Дэвид. Отчего-то мои руки гипнотизировали его. Удивительно.
– У тебя все хорошо?
Поспешно опустив руку, оглядываюсь и ловлю испытывающий взгляд мамы. Она всегда все чувствует. Не знаю как. Это тоже удивляет. Мама часто повторяет, что это главное оружие каждой матери. Я ей не верю.
– Словила меланхолию.
Мама кивает и неспешно подходит ко мне, перебрасывая полотенце через плечо. Я уныло улыбаюсь, понимая, что она не сможет остановить себя от дальнейшего разговора. А я не могу противостоять ей.
– Любое твое состояние – нормально. – Она касается рукой моих волос, заправляя за ухо. – Но ты слишком категорична к себе и к нему.
Мама касается рукой моей груди. Там, где гулко бьется сердце.
Я закрываю глаза, громко сглатывая. В ушах все та же звенящая тишина. И редкий шорох тюля.
– Все впереди, моя девочка.
Она гладит мою щеку. Но я не открываю глаза, лишь вздыхаю, теребя край футболки.
– Мелисса.
Я на автомате качаю головой и пытаюсь уйти в свой панцирь. Пытаюсь, но с ней это невозможно. Мама притягивает меня в объятия, и я утопаю в ее любви.
– Я люблю тебя, мама.
Глава 2. Дэвид
Сильное желание настучать по голове Джону никак не оставляет меня. Как можно быть таким идиотом и перепутать горчицу с хреном? Из-за его невнимательности миссис Энн – наша постоянная клиентка – чуть не отправилась в больницу. У человека аллергия на хрен!
Дело официанта простое – уносить и приносить, а расхлебывать конфликты и неурядицы приходится мне. Должность управляющего не для меня: она горит, как клеймо, обжигая все сильнее. Я бы отдал многое, чтобы наконец избавиться от этой ноши и уйти в свободное плавание.
Опыт. Вот, что так мне необходимо. Изнанка красивой оболочки под названием – кафе. И деньги. Не маленькая сумма, которая поможет открыть собственное дело.
Но из-за таких, как Джон, все планы и поставленные цели сталкиваются вместе и сыплются горсткой пепла у ног. Я больше не могу давать себе отсрочки и не в силах работать на отца, наблюдая за его равнодушием и отрешенностью.
У меня осталось несколько месяцев для сбора денег. Нанятые мной подрядчики должны приступить к работе в августе. И если мы еще раз отодвинем сроки, боюсь мне придется искать новых. Пятилетний труд от низов к управляющему – немалый срок для обеспечения своего будущего. Конечно, я с легкостью мог бы взять деньги у отца, но такая перспектива совершенно не по мне. В этой жизни я должен добиться всего сам, без вмешательства посторонних лиц. Я должен доказать отцу, что во мне столько силы и желания, что открытие ресторана – достижимая реальность.
Моя жизнь давно поделилась на две части. Юный Дэвид, который никак не распрощается с тусовочной жизнью и алкоголем, забываясь в литрах пива и оглушающей музыке. В такие мгновения жизнь становится одноцветной, без всяких вычурных полос. И есть взрослый Дэвид – улучшенная версия юного, более темная, сжирающая меня без остатка. Но работяга и целеустремленный до мозга костей.
Пять лет назад я покинул родительский дом, оставляя в нем все, включая юного Дэвида – так мне тогда казалось. И, переполненный амбициями, я полез выгрызать себе дорогу наверх. Ведь отец добился всего сам, и я хотел поступить также.
Он построил отличный бизнес – сеть ресторанов и кафе «Голубая вода». И в свои тридцать заработал на этом круглую сумму денег. Он мотивировал меня каждый день, сколько я себя вообще помню.
Именно так я и оказался в кафе недалеко от Сеймур-стрит в районе Йельнатауна. В детстве мама часто приводила меня сюда.
Я начал с должности официанта – все, как полагается. Мне принципиально хотелось начать с низов, самостоятельно подняться выше, и я совершенно не жалею об этом и безмерно горжусь.
– Эй, Дэвид, ты меня слышишь? – Старшая официантка Мишель машет рукой у меня перед лицом. – Мистер Кроуфорд просит зайти к нему в кабинет.
Я внимательно смотрю на девчонку передо мной – красивая и смышленая не по годам. А ведь ей всего лишь двадцать. Всего-то на три года младше меня.
Иногда кажется, что она сходит по мне с ума. Мишель создает вокруг ореол постоянной услужливости и безграничной помощи – словно она моя вторая рука.
– Отец здесь? – не могу скрыть удивление.
– Сегодня понедельник. Он всегда в эти часы тут.
– Да, конечно. Ты права, – задумчиво произношу я, обдумывая, как буду оправдывать вопиющую оплошность Джона.
Я подхожу к кабинету отца и без стука вхожу. Он сидит за столом с невероятно измученным видом, перебирая стопки накопленных бумаг. Отдыхает ли он вообще? Ответ всегда повисает в воздухе: мы мало разговариваем, а мои редкие вопросы чаще остаются неотвеченными.
– Отец?
Я сажусь напротив и внимательно слежу за ним. Он всегда был примером для меня. Но чем старше я становился, тем отчетливей понимал, что мне просто необходимо превзойти его. Для удовлетворения моей темной стороны.
– А, Дэвид, привет… – рассеянно бурчит отец, даже не глядя на меня. – Сегодня приезжает Уэйн, поэтому мы с мамой ждем тебя на ужин.
Сухость его тона ранит куда меньше, чем известие о внезапном приезде старшего брата. Много лет назад он переехал в Такому, из-за чего мы видимся катастрофически редко. «Юный Дэвид» сильно переживал по этому поводу. Как-никак мы все детство и подростковые годы были не разлей вода. Иногда даже казалось, что Уэйн мне как брат-близнец – до того мы явно чувствовали эмоции друг друга.
Почти сразу после его переезда наша связь ослабла, и мы перестали рассказывать друг другу каждую мелочь. Он занят работой, я ослеплен своей мечтой. С недавних пор его отстраненность стала переходить все границы. Думаю, у него кто-то появился, иначе я не знаю, как объяснить пропасть, которая образовалась между нами. Оказывается, расставаться с близкими нелегко.
– Я и Бет обязательно придем.
Я поднимаюсь с места, и отец внимательно смотрит на меня. На его лице залегли морщины, отчего он выглядит намного старше своих лет. В этом году ему уже стукнет пятьдесят четыре.
Наши отношения всегда походили на жалкую пародию «отец и сын». С самого детства я не ощущал от него ничего хорошего по отношению ко мне. А иногда казалось, что самым главным чувством было презрение.
Отец поднимается и тихо говорит:
– Дэвид, ты же знаешь, что мама на дух не переносит твою девушку.
– Мне все равно, – равнодушно заключаю я и направляюсь на выход. Уже в дверях говорю: – Мы придем.
– Кстати, – останавливает он меня. – Нужно уволить Джона. Этот возмутительный инцидент подпортит мою репутацию!
– Позволь мне самому разобраться!
Отец тяжело вздыхает и опускается в кресло.
Я выхожу за дверь, с шумом ее закрывая. Ударяю ладонью по стене и тут же сжимаю кулаки. Чистая злость застилает глаза, погружая меня в самую бездну. На протяжении двух лет при каждом удобном случае мама показывает, как сильно я не прав, продолжая оставаться в отношениях, которые ей чужды.
И этот чертов Джон!
Мое шумное равномерное дыхание громким эхом отскакивает от стен. В ушах звенит, и я еще больше сосредотачиваюсь на вдохах. Когда я был младше, только это и спасало.
Мне требуется чуть больше времени чем обычно, пока обретаю равновесие. Наконец-то снова слышу галдеж посетителей и звон тарелок с кухни. Я бросаю последний взгляд на дверь и направляюсь по коридору в зал. Нужно поговорить с Джоном.
Я окидываю кафе взглядом и замечаю Шона Блита.
– Дружище! – кричит он через весь зал. – Как на счет большой чашки латте?
Шон машет руками и привлекает к себе еще больше внимания посетителей. Я корчу недовольную гримасу, хотя в душе чертовски рад его появлению здесь, и двигаюсь к столику, за которым сидит друг.
– Ты чего такой кислый? Крошка Бетти мешала спать ночью?
Он игриво перебирает бровями и щелкает пальцами. Я закатываю глаза и сажусь напротив него.
– Не стоило говорить этого.
Я оглядываю кафе, мысленно прикидывая наказание для Джона. Отец создал просто потрясающее настроение для этого.
– Брат, что стряслось?
Блит придвигается ближе ко мне, складывая руки в замок. Выражение его лица меняется с шутливого на серьезное – редкое явление.
Я отворачиваюсь к окну, разглядывая улицу. Палящее полуденное солнце заглядывает в кафе, рисуя длинные лучи на деревянном полу. Прохожие снуют туда-сюда. Раздается звон колокольчика, и молодая пара заходит к нам.
Я всегда стремлюсь к свободе выбора, но раз за разом натыкаюсь на мнение матери. Единственно верное. Навязанное. И как бы сильно ее ни любил, чувство удушья ни на миг не покидает меня.
– Сегодня семейный ужин, – кисло говорю. – Приезжает Уэйн. Отец решил выступить посыльным у мамы. И единственное, что я ощущаю – гнев.
– Что-то насчет Бетти?
Я киваю.
