– Да, нам нужно принести что-то особенное, и я подумала об этом старом ружье. Оно ведь так много значит для нашей семьи.
– Ты не считаешь, что это опасно – приносить огнестрельное оружие в школу?
– Не волнуйся, оно не заряжено, – солгала Екатерина, зная, что её отец всегда следил за тем, чтобы ружьё было заряжено на случай непрошеных гостей.
Она бросила на мать спокойный взгляд и улыбнулась, затем пошла в свою комнату и закрыла дверь. Вероятно, она долго смотрела на ружьё, обдумывая все события последних дней и недель. Каждый в совхозе презирал её, думая, что она отдалась парню, за которого не была замужем. Её навсегда заклеймили. Никогда ни один мужчина не захочет взять её в жены.
Её репутация была разрушена, как и её мечты. Не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Она никогда не сможет вернуться в школу после случившегося.
Екатерина, вероятно, верила, что во всём этом виноват я. Она должна была так думать в тот момент, когда ставила ружьё прикладом на пол и клала подбородок на ствол. Когда ставила большой палец ноги на спусковой крючок, прежде чем нажать на спуск.
Пуля пробила её череп. От удара её откинуло в сторону. Брызги крови разлетелись по стенам, полу и кровати.
Весть о её самоубийстве меня выбила из колеи. Почему она это сделала? Как она могла? Не поговорив со мной, не узнав, что я её любил. Она даже не оставила прощального письма.
Весь совхоз снова получил новый повод для сплетен. Люди утверждали, что Екатерина никогда бы не покончила с собой без веской причины. Они кривили лица, чувствуя полную уверенность в своей правоте относительно бедной, невинной девушки. Какие же это были холодные, очерствевшие души, что находили удовольствие в трагической смерти молодой девушки?
Естественно, я тоже стал их новой мишенью. Люди говорили, что я виноват в самоубийстве Екатерины.
Мать была крайне обеспокоена, когда в совхоз приехали военные, чтобы провести расследование по поводу её смерти.
– Я предупреждала тебя, сынок, – плакала мать, её сухие, громкие рыдания сжимали горло. – Я говорила, что отношения с этой девушкой приведут к беде. Я была права. Теперь тебя арестуют.
Но этого не случилось. Следователи признали самоубийство Екатерины её осознанным решением и больше не задавали мне вопросов по этому поводу. В тот момент, когда Екатерину объявили психически нестабильной, я оказался вне опасности. Шевченко также избежал дальнейшего допроса.
***
Бледно-голубое майское небо ярко освещало улицу, вымощенную круглыми серыми камнями, а тёплый ветер нежно покачивал цветы на похоронных венках. Открытый гроб стоял перед бараком, где покоилось тело Екатерины. Я подошёл совсем близко, чтобы в последний раз взглянуть на неё.
При виде её моё сердце болезненно сжалось. Такую, какой я увидел её в тот момент, я её не запомнил. Безжизненное, застывшее лицо с пулевым отверстием в нижней части подбородка и разрушенной верхней частью черепа. Её чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, губы синие, ледяные. Это был жуткий вид.
Кто-то мягко похлопал меня по плечу. Это был заботливый жест человека, искавшего утешения у других. Я поднял взгляд и увидел рядом с собой отца Екатерины.
– Уходи, сынок, – твёрдо сказал он. – Уходи и не смотри.
Похороны прошли в тишине, без священника, без душераздирающих речей и молитв, без горестного пения. Задумчивые лица собравшихся на похоронах вызывали у меня ужасные чувства, а тяжёлые мысли лишали меня дара речи. Мне хотелось сказать так много, но это было невозможно.
Я шёл, опустив голову. Казалось, что хоронили не только Екатерину, но и что-то другое, что-то привычное, мне очень близкое, что-то, в чём я нуждался и что было частью меня самого.
Я шёл и не осмеливался оглянуться. Часть меня была похоронена в тот день вместе с Екатериной.
Глава 11
Зима 1939 года
После смерти Екатерины мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Курсы трактористов стали моей единственной опорой, помогавшей мне смотреть в будущее. Обучение мне нравилось, и я старательно посвящал себя учёбе.
Со временем злые языки перестали обсуждать Екатерину. Однажды просто сказали, что была девочка, которая покончила с собой. Позже её и вовсе забыли. Семья Екатерины навсегда покинула совхоз.
Что касается меня, я никогда не смог забыть эту девушку, свою первую любовь. До сих пор она живёт в моей памяти.
Моя жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Мать вышла замуж, у меня появился отчим и шесть сводных сестёр, которых он привёл в наш дом. Мы жили мирно и ладили друг с другом. Это были тихие, спокойные недели и месяцы.
Я полностью посвятил себя учёбе. Мать перестала читать мне нотации и, казалось, гордилась мной. Господин Хорст, мой учитель истории из школы, часто приходил на занятия по трактористскому делу. Он уговаривал меня вернуться в школу, но я оставался непреклонен. Возвращение в школу, особенно после происшествия с Екатериной, было для меня немыслимым.
Тем временем наступила зима. Бросать курить я не собирался и не хотел. Даже после заключения врача о моём заболевании лёгких я не видел в этом необходимости. Зачем? Я чувствовал себя вполне здоровым, только иногда покашливал.
Во время перерыва я сидел на улице на скамейке, достал табак и обрывки газеты из кармана и начал скручивать сигарету. Господин Хорст молча присоединился ко мне. Мы сидели некоторое время в тишине, пока я набивал сигарету табаком. Он внимательно наблюдал за мной.
– Дай и мне одну, – попросил он.
Я молча протянул ему самокрутку. Он так же молча взял её. Честно говоря, это меня немного озадачило, ведь господин Хорст никогда не курил. Напротив, он всегда строго осуждал курильщиков.
Краем глаза я следил, как он поднёс сигарету к губам, зажёг её спичкой, которую я ему тоже дал, и сделал глубокую затяжку. Он сразу же начал ужасно кашлять и плеваться.
– Всегда хотел попробовать, каково это, и теперь понимаю, что это отвратительно, – сказал он, закашливаясь.
Я слабо улыбнулся, находя его неудачную попытку курить забавной.
– Как тебе это может нравиться? – возмутился господин Хорст. – От леденца больше толку: он сладкий и вкусный. С этими словами он бросил сигарету в снег и положил в рот леденец. – Так уже гораздо лучше.
Он сосал леденец и время от времени наблюдал за мной, пока я затягивался сигаретой. При выдохе дым струился из моих ноздрей. Господин Хорст усмехнулся.
– Возвращайся, – попросил он. – Брось эти курсы, закончи школу. У тебя будут лучшие перспективы.
Я снова затянулся и выпустил дым из ноздрей.
– Ты меня слышал? – повторил господин Хорст, не дождавшись ответа. – Возвращайся в школу.
Я смотрел вдаль, где не видел ничего, кроме огромных масс снега, затем покачал головой.
– Я никогда не вернусь.
– Но, Ваня, – протестовал мой бывший учитель истории. – Подумай хорошенько. Аттестат важен.
– Я уже всё обдумал, – резко ответил я. – А теперь мне нужно возвращаться на занятия.
Весной я с отличием сдал экзамен на тракториста, но водительское удостоверение сразу не получил. Мне пришлось ждать год, пока не исполнится шестнадцать. Таковы были правила.
Тем временем я работал помощником на поле. Пока мой коллега управлял дизельным трактором С65, я шёл за ним и поправлял бороны, если они застревали в земле. Работа была нелёгкой, но лучше, чем ничего.
Когда в феврале 1941 года мне наконец исполнилось шестнадцать, я получил долгожданное водительское удостоверение и стал работать трактористом на поле. Мне выдали колёсный трактор со шпорами и двумя деревянными прицепами, на котором я перевозил зерно от комбайнов в ток для дальнейшей переработки.
Через несколько месяцев события приняли ужасный оборот. В совхоз прибыли беженцы, в основном евреи. Они рассказывали о страшных вещах, вселявших в нас ужас. Мы предчувствовали, что надвигается что-то недоброе.
Летом 1941 года до совхоза дошла ужасная весть: Третий рейх напал на Советский Союз, и началась война. В том же месяце военные окружили деревню. Они собрали всех в общественном здании и объявили указ Верховного Совета о депортации всех немецких поселенцев.
– У вас есть время до завтра 10:00 утра, чтобы собрать свои вещи и явиться на вокзал. Разрешается взять только легко транспортируемое имущество: никакой мебели, никакого скота и не более пятидесяти килограммов груза. Возьмите немного воды, одежды и еды, – объявил офицер встревоженной толпе.
Больше никаких объяснений не последовало.
Эта новость поразила нас всех. В одно мгновение мы были вынуждены оставить всё и сесть в поезд, который увезёт нас в неизвестное, далёкое место.
День, когда мы сели в поезд, стал последним днём моего детства. Мы были вынуждены оставить многое, особенно скот: коров, телят, свиней. Лишь немногие взяли с собой гусей, кур и уток, потому что их было легче транспортировать.
На вокзале нас ждал огромный поезд, состоявший минимум из восьмидесяти товарных вагонов, прицепленных к нескольким локомотивам. Повсюду стояли вооружённые военные и следили за происходящим. Они строгим тоном указывали испуганным людям, куда идти, запихивали их в переполненные вагоны, кричали и толкали их прикладами. Зрелище напоминало перегон скота, а не перемещение людей. В их глазах читались презрение и ненависть.
Мой отчим, работавший комбайнёром, незадолго до этого пережил серьёзный несчастный случай. Из-за поднявшейся пыли на полях радиатор машины, на которой он работал, забился. Он сам открыл люк, чтобы проверить степень засорения и, возможно, долить воды, когда на него хлынула едкая жидкость, обжигая грудь.
Его травма не стала причиной для отсрочки высылки. Единственное, чего мы добились, это того, что нас отправили последними, в то время как остальные поселенцы уехали раньше. Их путь привёл их в другое место, чем нашу семью. Мы были разлучены с теми, кого любили и кто был нам дорог. Мой дед, дядя Фёдор с семьёй, мои тёти Анна и Мари-Лизбет – все они были отправлены в Сибирь, тогда как мы с семьёй оказались в пустынных степях Казахстана.
Раненого отчима разместили в санитарном вагоне. Моя мать, шесть сводных сестёр и я находились в обычном вагоне, переполненном чужими, грязными людьми. Десять-пятнадцать семей в одном вагоне, втиснутых в тесное пространство, и один военный, наблюдающий за пассажирами в каждом вагоне.
Люди в поезде ехали уже много дней и, как и я, не знали, куда нас везут. Их тусклые лица были искажены страхом. Большинство из них говорили на нашем языке. Немцы. Все они, как и мы, были изгнанниками.
Во время погрузки в поезд женщины причитали и ужасно плакали. Непосредственно перед отправлением плакали не только они, но и дети, и старики, прощавшиеся со своим домом и родиной. Даже взрослые мужчины, прошедшие через многое, не могли сдержать слёз. Моё сердце также разрывалось от всех этих раданий и слёз – моих собственных и окружающих меня людей.
В вагоне стоял ужасный запах пота, дыма и других неопределённых запахов, вероятно, от ранее перевозимых животных. Люди сидели, спали и ели на полу, на котором было разбросано немного сена для удобства. На сене местами ещё оставался навоз от предыдущих животных.
Вместе с нами ехали только три семьи из совхоза: наш бухгалтер, господин Глеб, и однорукий бухгалтер, господин Хайман, с их семьями. Они выплачивали зарплаты рабочим, прежде чем вместе с нами отправиться в последнем эшелоне.
Мучительное путешествие продолжалось четыре недели в душном вагоне, где все окна были закрыты, и не проникал ни один луч света. Поезд часто останавливался, чтобы дать пассажирам возможность попить воды и немного поесть. В конце эшелона везли огромную цистерну, из которой нас снабжали питьевой водой. Во время коротких остановок люди разводили костры в поле и готовили себе горячую еду.
Сопровождающие нас милиционеры имели при себе свистки. Как только раздавались два последовательных свистка и команда «По вагонам!», мы оставляли все дела и бежали обратно.
На железнодорожных станциях в переполненные вагоны запихивали ещё больше людей. Никто из нас не знал, почему нас увозят и куда.
После многих изнурительных дней и ночей в пути поезд наконец остановился на конечной станции. Офицер с красными погонами громко объявил, что всем необходимо выйти. Люди, измотанные и усталые, медленно выходили из вагонов.
Нас высадили в низине посреди пустынного ничто и оставили одних. На плоской, песчаной степи, на берегу реки Тобол. Ни кустов, ни деревьев – только бескрайние просторы.
Такие голые пейзажи были нам незнакомы в родных местах на Волге. Люди становились беспокойными, женщины начинали причитать, что это конец света. Всё выглядело угнетающе.
Глава 12
Лето 1941 года, Казахстан
Так я добрался до своего нового дома – города под названием Кустанай. Один писатель в девятнадцатом веке называл его крестьянским раем – новым, свободным городом, а американский путешественник, посетивший город в двадцатых годах, в своём дневнике назвал его вторым Чикаго. Я сомневался в этом, хотя никогда не был в Чикаго, чтобы сравнить.
Кустанай принимал обедневшие крестьянские семьи. Русские, казахи, немцы, украинцы … Многие переезжали сюда в конце девятнадцатого века и в тридцатые годы в надежде на лучшую жизнь, а также те, кого принудительно депортировали в степные районы перед началом войны. Моя семья и я принадлежали к последним.
Местные деревянные здания напоминали о полугражданской жизни. В воздухе витала пыль, и повсюду, насколько хватало глаз, простирался песок.
В городе располагались многочисленные торговые точки с мясом и хлебом. Город напоминал огромную ярмарку, где можно приобрести всё, что душе угодно.
Продукты организовали специально для нас, новоприбывших, но часто местные жители Кустаная приходили и наполняли свои мешки огромным количеством хлеба. Вскоре это заметили и запретили. Позже каждому человеку выдавали не более двух буханок хлеба.
Нас привезли в совхоз Перцовка Кустанайского района, специализирующийся на свиноводстве. Мою семью направили в этот совхоз, так как мой отчим мог работать комбайнёром, а я – трактористом. Мои шесть сводных сестёр должны были работать свинарками.
Командир Гаранин лично приехал из совхоза, чтобы забрать нас. Он вёз нас на телеге, запряжённой быками, прямо через город.
Широкие улицы пересекались под прямым углом, словно их чертили линейкой. Город состоял из множества таких улиц, застроенных земляными хижинами, домиками и домами, частично из дерева, частично из камня, с четырьмя или пятью окнами. В небрежно построенных зданиях находились трактиры, кабаки и публичные дома.
Гаранин рассказывал нам по дороге о местной земле.
– Земля плодородная, если бы только летом шли дожди, – объяснял он.
Неделями песчаные бури проносились по открытой степи, затмевая солнце пылью. А зимой здесь царили лютые морозы.
За пределами города открылось невероятное зрелище. Пограничные районы Кустаная, заселённые крестьянами, ремесленниками, рабочими и бедняками, выделялись хаотичной застройкой и беспорядком. Улицы и дороги были грязными и почти непроходимыми, без твёрдого покрытия. Быки с трудом тянули телегу через многочисленные ямы и грязь.
В Перцовке мы начали новую жизнь. Нас разместили в палатках, которые защищали только от солнца, и дали три дня на обустройство. На четвёртый день состоялось собрание у шатра коменданта.
Гаранин объявил:
– Забудьте о возвращении на родину! – и предупредил, что здешние зимы очень суровы: морозы до -40 и -50 градусов, ужасные метели, каких мы не знали на Волге.
С этого дня каждый работник должен был раз в неделю отмечаться у коменданта. Работать обязаны были все, кроме кормящих матерей. Также было приказано строить жильё: школу, санитарный дом и сараи для скота. Люди были в замешательстве: как и из какого материала это делать?
За лето мы выкопали землянки, чтобы иметь крышу над головой. Глиняные кирпичи мы формовали вручную и сушили на солнце. В жирную глину добавляли песок и солому. В каждой из этих землянок размещались две-три семьи, до двадцати человек в ограниченном пространстве. Чтобы готовить пищу, мы выкапывали яму в земле, клали туда солому и таким образом устраивали печь.
В первые месяцы многие, особенно дети, умирали от голода и болезней, преследовавших нас. Родственников хоронили в степи, без креста на могиле. Не было ничего, из чего можно было бы сделать крест.
Так начиналась наша жизнь в изгнании. С ужасом и страхом мы ждали наступающей зимы.
***
Поздняя осень 1941 года
После сбора урожая, когда начались первые морозы, всех высланных немцев из деревень района отправили в совхоз Первокустанай, находящийся в восьмидесяти километрах, без тракторов, комбайнов и других необходимых для уборки урожая машин. Нам предстояло собирать зерно вручную.
Работа была чрезвычайно тяжёлой, так как зерно уже было покрыто толстым слоем снега. Мы собирали его в стога и несли к комбайнам.
В этом совхозе у нас не было собственного жилья, и каждый спал там, где приходилось, чаще всего в частных домах и хижинах местных жителей. Они не хотели нас видеть рядом с собой. Никто не желал держать врага у себя в доме.
Свою ненависть и неприязнь к нашему народу они не скрывали. Они ясно давали понять, где наше место. Нас обвиняли во всех бедах и ставили на одну ступень с Гитлером. Людей трудно было за это винить – пропаганда виновата в том, что о нас так думали.
Ситуация стремительно ухудшалась. Еды не хватало, и мы едва не умирали от голода. Всё стало так же ужасно, как в мрачном 1932 году.
Для нас оставался только один выход: бежать любой ценой. Рано утром, пока совхоз ещё спал, мы покинули поселение и направились к железнодорожной станции. Там мы сели на поезд и поехали в Кустанай, чтобы оттуда пешком вернуться домой.
Через неделю вышло постановление Политбюро ЦК КПСС о принудительной мобилизации высланных поволжских немцев в трудовую армию. Нас называли трудмобилизованными немцами или строительными солдатами.
Мужчин немецкого происхождения не отправляли на фронт – их полностью мобилизовали в трудовую армию, подчинявшуюся НКВД. С этого момента начался новый и мрачный период в жизни тысяч граждан немецкого происхождения.
Военный призыв писателей и военных корреспондентов Ильи Эренбурга и Константина Симонова «Убей немца!» из-за невежества и слепой ожесточённости был направлен напрямую против советских немцев. Я прочитал статью в газете, и у меня волосы встали дыбом. Жестокая риторика статьи потрясла меня, и я содрогнулся при мысли о будущем.
Люди рассказывали, что условия в трудовых армиях были значительно хуже, чем в лагерях для заключённых. Это было своеобразной войной против советских немцев с целью их полного уничтожения.
