– От чего?
– От злых языков, – тихо ответил я.
Мать тяжело вздохнула.
– Если люди о ней говорят, значит, есть причина.
– Она не делала того, о чём говорят. Она хорошая девушка, – вступился я за Екатерину.
Мать резко покачала головой.
– Будь осторожен, Ваня. Держись подальше от неё. Я чувствую, что если ты этого не сделаешь, нас ждёт беда. У нас и так много проблем. Я запрещаю тебе общаться с ней. Ты больше не должен встречаться с ней, никогда.
Её ледяные слова заставили меня содрогнуться. Почему всё стало таким сложным? Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто два молодых человека, которые очень нравились друг другу. Что в этом плохого? Почему люди не хотят оставить её в покое и ведут себя как голодные волки, готовые разорвать на части при первой возможности? Они набросились на бедную девушку с предвзятостью и не дали ей шанса оправдаться. Таковы люди, таковы они всегда были и будут.
– Мама, это не моя вина, что люди о ней говорят. И только из-за их сплетен я не собираюсь прекращать нашу дружбу.
Мать смотрела на меня непонимающе, затем её лицо исказилось от гнева. Почему она не проявляла никакого сочувствия к ситуации Екатерины, оставалось для меня загадкой, особенно учитывая, что она сама прошла через тот же ад, когда родила меня, внебрачного ребёнка, и была брошена моим отцом.
– Ты постоянно творишь глупости. Когда это прекратится, Ваня? Ты бросил школу, шляешься с девчонками. Весь совхоз о тебе говорит. Пора наконец взрослеть! Учись вести себя прилично! И найди работу.
Меня охватила ярость, когда мать обрушила на меня все эти упрёки. Я бы с удовольствием ответил ей сотней резких слов, но сдержался. И прежде чем я в гневе покинул комнату, мать сказала, что скоро выйдет замуж.
Внешне я никак не отреагировал. Захлопнув дверь с громким стуком, я почувствовал, как внутри меня разгорается пламя отчаяния и безысходности. Екатерина меня ненавидела, и мать тоже. Она скоро выйдет замуж за другого мужчину, создаст с ним семью. А я? Что будет со мной? У меня не было ничего, за что я мог бы зацепиться. Никакой надежды, никакой возможности начать всё заново.
Глава 10
Лето 1939 года
Когда я достиг самой глубокой точки отчаяния, судьба предоставила мне новый шанс.
Я обратился к руководителю курсов трактористов, на которые мне жизненно необходимо было попасть. Курсы оставались моей последней надеждой на приобретение профессии. Однако, выслушав мою просьбу, он нахмурился.
– Ты ещё слишком молод, Ваня. Я не думаю, что у тебя что-то получится. Подожди ещё год, а там посмотрим.
– Послушайте, я не могу ждать. Меня выгнали из школы, а моя мать скоро выйдет замуж за другого мужчину. Что мне делать, если вы меня не примете? – умоляюще спросил я. Мне отчаянно нужно было это обучение, так как я ни в коем случае не хотел возвращаться в школу. Кроме того, я хотел доказать матери, что способен быть разумным и ответственным.
Он вздохнул.
– Я посмотрю, что можно сделать, – пообещал он. – Мы вернёмся к этому разговору, когда ты пройдёшь медицинское обследование.
Однако возникла новая проблема: я не прошёл медкомиссию. Что-то было не так с лёгкими. Я не до конца понимал диагноз, знал только, что с детства часто страдал от приступов кашля из-за слабых лёгких. Никогда не думал, что это станет препятствием. Но мне отказали в приёме на курсы.
Я был в отчаянии. Дверь в моё будущее, казалось, захлопнулась. Но я не собирался сдаваться. Я умолял руководителя поговорить с врачами и убедить их допустить меня к обучению, несмотря на мои проблемы со здоровьем.
И он действительно это сделал. Руководитель поговорил с ответственным врачом и уговорил его выдать мне положительное заключение. Как ему это удалось, оставалось для меня загадкой, ведь врач был известен своей строгостью и неподкупностью.
Это стало моим спасением. Благодаря вмешательству руководителя меня приняли, и я был безумно рад. Если я приложу все усилия, то уже через несколько месяцев получу удостоверение тракториста и смогу найти работу, которая сделает меня независимым от матери и её нового мужа. Я рисовал своё будущее в ярких красках и представлял, как, зарабатывая собственные деньги, смогу жениться на Екатерине и освободить её от злословий.
Я часто думал о Екатерине. Её отношение ко мне оставалось неизменным – холодным и отстранённым. Каждый раз, когда я случайно проходил мимо неё, она отворачивалась.
Я был бы счастлив, если бы она хоть немного обращала на меня внимание, удостоила хотя бы одного взгляда. Тогда бы я знал, что она всё ещё что-то ко мне чувствует. Но она полностью игнорировала меня, как будто меня не существовало в её жизни. Её холодность разбивала мне сердце, и я ничего не мог с этим поделать. Она была твёрдо уверена, что я виноват в её несчастьях.
Я же отчаянно хотел поговорить с ней. Сказать, что она мне дорога, что я никогда не смог бы причинить ей боль, открыть ей свою душу и подарить своё сердце, доказать, что мои намерения всегда были честными. Шевченко был источником всех слухов – я должен был ей это объяснить. Она должна была знать, что именно он распространял эти ложные обвинения. Я хотел лишь защитить её.
Но как я мог признаться во всём этом, если она больше не говорила со мной? Я решил написать ей письмо, как мы это делали раньше, когда она ещё доверяла мне. Я изложил на бумаге все свои чувства и передал письмо через её подругу.
К моему великому несчастью, Шевченко увидел, как я вручил сложенный листок Лидии. Он последовал за ней и, когда она осталась одна, грубо вырвал у неё письмо для Екатерины. Он прочитал его и передал одноклассникам.
В тот же день Шевченко встал перед Екатериной в школьном коридоре и унизил её грязными обвинениями и оскорблениями на глазах у всей школы. Он бросал ей в лицо жёсткие, унизительные и презрительные слова. Беззащитная, она стояла перед своим мучителем и остальными одноклассниками, закрывая лицо руками, словно это могло сделать её невидимой.
– Шлюха! Потаскуха! – слышала она крики со всех сторон. Кто-то плюнул в неё. Она не видела, кто это был, но унижение было болезненным. Она плакала, вытирая слёзы руками, её тело дрожало. Почему к ней были так жестоки? Почему все эти унижения?
Я часто задавался вопросом, что бы произошло, если бы я был там в тот момент. Всего этого я не видел, но мне поведали об этом позже. Смог бы я изменить ход событий? Смог бы я помочь Екатерине? Я не знаю. Меня не было рядом, когда она нуждалась во мне, и я не мог изменить то, что произошло потом.
Следущую информацию я услышал от людей на улице. После публичного унижения Екатерина побежала домой. Слёзы на её лице уже высохли, когда она сняла со стены охотничье ружьё своего отца.
– Екатерина, – остановила её мать. – Зачем тебе ружьё?
– Для школы, мама, – спокойно ответила она.
– Для школы?
– Да, нам нужно принести что-то особенное, и я подумала об этом старом ружье. Оно ведь так много значит для нашей семьи.
– Ты не считаешь, что это опасно – приносить огнестрельное оружие в школу?
– Не волнуйся, оно не заряжено, – солгала Екатерина, зная, что её отец всегда следил за тем, чтобы ружьё было заряжено на случай непрошеных гостей.
Она бросила на мать спокойный взгляд и улыбнулась, затем пошла в свою комнату и закрыла дверь. Вероятно, она долго смотрела на ружьё, обдумывая все события последних дней и недель. Каждый в совхозе презирал её, думая, что она отдалась парню, за которого не была замужем. Её навсегда заклеймили. Никогда ни один мужчина не захочет взять её в жены.
Её репутация была разрушена, как и её мечты. Не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Она никогда не сможет вернуться в школу после случившегося.
Екатерина, вероятно, верила, что во всём этом виноват я. Она должна была так думать в тот момент, когда ставила ружьё прикладом на пол и клала подбородок на ствол. Когда ставила большой палец ноги на спусковой крючок, прежде чем нажать на спуск.
Пуля пробила её череп. От удара её откинуло в сторону. Брызги крови разлетелись по стенам, полу и кровати.
Весть о её самоубийстве меня выбила из колеи. Почему она это сделала? Как она могла? Не поговорив со мной, не узнав, что я её любил. Она даже не оставила прощального письма.
Весь совхоз снова получил новый повод для сплетен. Люди утверждали, что Екатерина никогда бы не покончила с собой без веской причины. Они кривили лица, чувствуя полную уверенность в своей правоте относительно бедной, невинной девушки. Какие же это были холодные, очерствевшие души, что находили удовольствие в трагической смерти молодой девушки?
Естественно, я тоже стал их новой мишенью. Люди говорили, что я виноват в самоубийстве Екатерины.
Мать была крайне обеспокоена, когда в совхоз приехали военные, чтобы провести расследование по поводу её смерти.
– Я предупреждала тебя, сынок, – плакала мать, её сухие, громкие рыдания сжимали горло. – Я говорила, что отношения с этой девушкой приведут к беде. Я была права. Теперь тебя арестуют.
Но этого не случилось. Следователи признали самоубийство Екатерины её осознанным решением и больше не задавали мне вопросов по этому поводу. В тот момент, когда Екатерину объявили психически нестабильной, я оказался вне опасности. Шевченко также избежал дальнейшего допроса.
***
Бледно-голубое майское небо ярко освещало улицу, вымощенную круглыми серыми камнями, а тёплый ветер нежно покачивал цветы на похоронных венках. Открытый гроб стоял перед бараком, где покоилось тело Екатерины. Я подошёл совсем близко, чтобы в последний раз взглянуть на неё.
При виде её моё сердце болезненно сжалось. Такую, какой я увидел её в тот момент, я её не запомнил. Безжизненное, застывшее лицо с пулевым отверстием в нижней части подбородка и разрушенной верхней частью черепа. Её чёрные волосы были уложены в аккуратную причёску, губы синие, ледяные. Это был жуткий вид.
Кто-то мягко похлопал меня по плечу. Это был заботливый жест человека, искавшего утешения у других. Я поднял взгляд и увидел рядом с собой отца Екатерины.
– Уходи, сынок, – твёрдо сказал он. – Уходи и не смотри.
Похороны прошли в тишине, без священника, без душераздирающих речей и молитв, без горестного пения. Задумчивые лица собравшихся на похоронах вызывали у меня ужасные чувства, а тяжёлые мысли лишали меня дара речи. Мне хотелось сказать так много, но это было невозможно.
Я шёл, опустив голову. Казалось, что хоронили не только Екатерину, но и что-то другое, что-то привычное, мне очень близкое, что-то, в чём я нуждался и что было частью меня самого.
Я шёл и не осмеливался оглянуться. Часть меня была похоронена в тот день вместе с Екатериной.
Глава 11
Зима 1939 года
После смерти Екатерины мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Курсы трактористов стали моей единственной опорой, помогавшей мне смотреть в будущее. Обучение мне нравилось, и я старательно посвящал себя учёбе.
Со временем злые языки перестали обсуждать Екатерину. Однажды просто сказали, что была девочка, которая покончила с собой. Позже её и вовсе забыли. Семья Екатерины навсегда покинула совхоз.
Что касается меня, я никогда не смог забыть эту девушку, свою первую любовь. До сих пор она живёт в моей памяти.
Моя жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Мать вышла замуж, у меня появился отчим и шесть сводных сестёр, которых он привёл в наш дом. Мы жили мирно и ладили друг с другом. Это были тихие, спокойные недели и месяцы.
Я полностью посвятил себя учёбе. Мать перестала читать мне нотации и, казалось, гордилась мной. Господин Хорст, мой учитель истории из школы, часто приходил на занятия по трактористскому делу. Он уговаривал меня вернуться в школу, но я оставался непреклонен. Возвращение в школу, особенно после происшествия с Екатериной, было для меня немыслимым.
Тем временем наступила зима. Бросать курить я не собирался и не хотел. Даже после заключения врача о моём заболевании лёгких я не видел в этом необходимости. Зачем? Я чувствовал себя вполне здоровым, только иногда покашливал.
Во время перерыва я сидел на улице на скамейке, достал табак и обрывки газеты из кармана и начал скручивать сигарету. Господин Хорст молча присоединился ко мне. Мы сидели некоторое время в тишине, пока я набивал сигарету табаком. Он внимательно наблюдал за мной.
– Дай и мне одну, – попросил он.
Я молча протянул ему самокрутку. Он так же молча взял её. Честно говоря, это меня немного озадачило, ведь господин Хорст никогда не курил. Напротив, он всегда строго осуждал курильщиков.
Краем глаза я следил, как он поднёс сигарету к губам, зажёг её спичкой, которую я ему тоже дал, и сделал глубокую затяжку. Он сразу же начал ужасно кашлять и плеваться.
– Всегда хотел попробовать, каково это, и теперь понимаю, что это отвратительно, – сказал он, закашливаясь.
Я слабо улыбнулся, находя его неудачную попытку курить забавной.
– Как тебе это может нравиться? – возмутился господин Хорст. – От леденца больше толку: он сладкий и вкусный. С этими словами он бросил сигарету в снег и положил в рот леденец. – Так уже гораздо лучше.
Он сосал леденец и время от времени наблюдал за мной, пока я затягивался сигаретой. При выдохе дым струился из моих ноздрей. Господин Хорст усмехнулся.
– Возвращайся, – попросил он. – Брось эти курсы, закончи школу. У тебя будут лучшие перспективы.
Я снова затянулся и выпустил дым из ноздрей.
– Ты меня слышал? – повторил господин Хорст, не дождавшись ответа. – Возвращайся в школу.
Я смотрел вдаль, где не видел ничего, кроме огромных масс снега, затем покачал головой.
– Я никогда не вернусь.
– Но, Ваня, – протестовал мой бывший учитель истории. – Подумай хорошенько. Аттестат важен.
– Я уже всё обдумал, – резко ответил я. – А теперь мне нужно возвращаться на занятия.
Весной я с отличием сдал экзамен на тракториста, но водительское удостоверение сразу не получил. Мне пришлось ждать год, пока не исполнится шестнадцать. Таковы были правила.
Тем временем я работал помощником на поле. Пока мой коллега управлял дизельным трактором С65, я шёл за ним и поправлял бороны, если они застревали в земле. Работа была нелёгкой, но лучше, чем ничего.
Когда в феврале 1941 года мне наконец исполнилось шестнадцать, я получил долгожданное водительское удостоверение и стал работать трактористом на поле. Мне выдали колёсный трактор со шпорами и двумя деревянными прицепами, на котором я перевозил зерно от комбайнов в ток для дальнейшей переработки.
Через несколько месяцев события приняли ужасный оборот. В совхоз прибыли беженцы, в основном евреи. Они рассказывали о страшных вещах, вселявших в нас ужас. Мы предчувствовали, что надвигается что-то недоброе.
Летом 1941 года до совхоза дошла ужасная весть: Третий рейх напал на Советский Союз, и началась война. В том же месяце военные окружили деревню. Они собрали всех в общественном здании и объявили указ Верховного Совета о депортации всех немецких поселенцев.
– У вас есть время до завтра 10:00 утра, чтобы собрать свои вещи и явиться на вокзал. Разрешается взять только легко транспортируемое имущество: никакой мебели, никакого скота и не более пятидесяти килограммов груза. Возьмите немного воды, одежды и еды, – объявил офицер встревоженной толпе.
Больше никаких объяснений не последовало.
Эта новость поразила нас всех. В одно мгновение мы были вынуждены оставить всё и сесть в поезд, который увезёт нас в неизвестное, далёкое место.
День, когда мы сели в поезд, стал последним днём моего детства. Мы были вынуждены оставить многое, особенно скот: коров, телят, свиней. Лишь немногие взяли с собой гусей, кур и уток, потому что их было легче транспортировать.
На вокзале нас ждал огромный поезд, состоявший минимум из восьмидесяти товарных вагонов, прицепленных к нескольким локомотивам. Повсюду стояли вооружённые военные и следили за происходящим. Они строгим тоном указывали испуганным людям, куда идти, запихивали их в переполненные вагоны, кричали и толкали их прикладами. Зрелище напоминало перегон скота, а не перемещение людей. В их глазах читались презрение и ненависть.
Мой отчим, работавший комбайнёром, незадолго до этого пережил серьёзный несчастный случай. Из-за поднявшейся пыли на полях радиатор машины, на которой он работал, забился. Он сам открыл люк, чтобы проверить степень засорения и, возможно, долить воды, когда на него хлынула едкая жидкость, обжигая грудь.
Его травма не стала причиной для отсрочки высылки. Единственное, чего мы добились, это того, что нас отправили последними, в то время как остальные поселенцы уехали раньше. Их путь привёл их в другое место, чем нашу семью. Мы были разлучены с теми, кого любили и кто был нам дорог. Мой дед, дядя Фёдор с семьёй, мои тёти Анна и Мари-Лизбет – все они были отправлены в Сибирь, тогда как мы с семьёй оказались в пустынных степях Казахстана.
Раненого отчима разместили в санитарном вагоне. Моя мать, шесть сводных сестёр и я находились в обычном вагоне, переполненном чужими, грязными людьми. Десять-пятнадцать семей в одном вагоне, втиснутых в тесное пространство, и один военный, наблюдающий за пассажирами в каждом вагоне.
Люди в поезде ехали уже много дней и, как и я, не знали, куда нас везут. Их тусклые лица были искажены страхом. Большинство из них говорили на нашем языке. Немцы. Все они, как и мы, были изгнанниками.
Во время погрузки в поезд женщины причитали и ужасно плакали. Непосредственно перед отправлением плакали не только они, но и дети, и старики, прощавшиеся со своим домом и родиной. Даже взрослые мужчины, прошедшие через многое, не могли сдержать слёз. Моё сердце также разрывалось от всех этих раданий и слёз – моих собственных и окружающих меня людей.
