Глаза Кашшура еще больше сузились:
– Ты признаешь свою вину?
– Нет! – ко мне вернулся дар речи.
Я даже попытался встать, но жилистые руки стражников тут же усадили меня обратно на скамью.
– И я не знаю никакого писца Бел-Адада! Я знаю корзинщика Бел-Адада!
– Я правильно понимаю? – Верховный жрец вновь взял в руки стиль, – ты не признаешь свою вину в убийстве писца?
– Я же сказал вам, что не знаю никакого.... – мой голос сорвался на крик, после чего последовало очередное соприкосновение со столом.
На этот раз везение кончилось, и удар пришелся прямо на место перелома. Я взвыл, закрывая лицо руками. Слезы обиды и боли потекли по осунувшимся щекам.
– Как смеешь ты, ничтожный мушкену, повышать голос на совет жрецов? – его спокойный размеренный тон, отдающий твердыми нотками, не изменился ни на йоту.
Я молчал. Разум отчаянно искал выход из сложившегося положения, но не находил. Из носа вновь засочилась кровь.
– Полагаю, это можно трактовать, как отказ сознаваться в содеянном, – молвил Кашшур, придвигая к себе глиняную табличку и делая на ней какие-то пометки, – тогда мы можем начать заслушивать показания свидетелей, – он поднял голову, – стража! Пригласите первого.
Один из воинов, тот, который был освобожден от поручения удерживать цепи оков, двинулся к дверям зала. Я же поднял голову вверх, прижав пальцы к ноздрям, пытаясь остановить кровотечение.
«Ну и досталось же моему носу за сегодня!».
Створчатые деревянные двери распахнулись, и в зал вошел человек средних лет, невысокого роста и в потрепанной белой рубахе, заправленной в такую же потрепанную выцветшую набедренную повязку, свисающую до колен. Ноги были обуты в кожаные сандалии. Виски покрывала легкая седина, а загорелое морщинистое лицо свидетельствовало о том, что этот человек слишком много времени проводит на солнце. Кажется, я узнал его. Он был соседом корзинщика Бел-Адада. Хоть лично мы не знакомились, пару раз я пересекался с ним во время строительства хижины. Насколько мне известно, он постоянно работал в поле на оросительных каналах к югу от города.
Сосед корзинщика остановился в десяти локтях от стола жрецов и поклонился по пояс:
– Приветствую благословенный совет жрецов! Да хранят вас боги!
– Назови себя, – приказал Кашшур.
– Ариду, Ваша Лучезарность.
– Кто ты, Ариду?
– Свободный крестьянин, господин.
– Чем ты занимаешься?
– Я работаю в поле на оросительных каналах к югу от города. Помогаю выращивать пшеницу и ячмень.
– Где твой дом?
– В Западном пригороде, господин. Возле дороги, ведущей к воротам.
– Ты знаешь обвиняемого, Ариду?
Он бросил на меня беглый взгляд, потом повернулся к совету:
– Да, знаю, достопочтимый жрец.
– Откуда ты его знаешь?
– Этот ремесленник строил хижину моему соседу. Я часто видел его за работой.
– Имя соседа?
– Бел-Адад, – тут Ариду сделал грустное лицо.
– Ты знаешь, кем был Бел-Адад?
– Да, господин, он был храмовым писцом.
– Корзинщиком! – загнусавил я. – Он был корзинщиком! О, великие жрецы, этот человек либо врет, либо ошибается!
Ариду осуждающе покосился на меня.
Кашшур повернул голову в мою сторону:
– У тебя есть свидетели того, что убитый являлся корзинщиком?
– Он сам мне об этом сказал!
– К сожалению, спросить его мы уже не сможем.
Я ткнул пальцем в Ариду:
– А откуда он знает, что Бел-Адад был писцом?
Верховный жрец перевел взгляд на свидетеля и вопросительно поднял брови.
– Мне об этом сказали, – спокойно ответил Ариду.
– Кто тебе об этом сказал? – поинтересовался Кашшур.
Ариду внимательно посмотрел на совет жрецов и, после одобрительного кивка Верховного жреца, ответил то, от чего я чуть не рухнул со скамьи:
– Вы.
– Совет жрецов поведал тебе сведения о храмовом писце Бел-Ададе?
– Да, господин.
Я сидел, будто огретый по темечку обухом топора, ошарашено наблюдая за происходящим.
– Изволь объяснить, – потребовал Кашшур.
– Да, Ваша Лучезарность, – Ариду кашлянул в кулак. – Около двух недель назад я получил от верховного совета Эсагилы задание тайно присматривать за писцом Бел-Ададом.
– Ты состоишь на службе Храма Мардука?
– Да, господин, имею такую честь.
– Тебе сообщили причину слежки?
– Нет, Ваша Лучезарность, не сообщили.
– Что тебе удалось узнать?
– Писец Бел-Адад заказал постройку хижины у этого человека, – тут Ариду кивком указал на меня, – а также нередко общался с местными жителями и передавал им деньги.
– Деньги?
– Да, господин.
– Ты можешь назвать точную сумму передаваемых средств?
Ариду покачал головой:
– Нет, господин Кашшур. Опасаясь быть замеченным, я старался держаться подальше от храмового писца. Могу лишь утверждать, что речь шла о горсти серебряных сиклей.
– Сможешь привести пример передачи денег Бел-Ададом другим лицам?
– Да, Ваша Лучезарность. Я своими глазами видел, как храмовый писец передает деньги пекарю Габра-Лабру, живущему недалеко от Западных ворот.
– Тот самый пекарь, которого задержали за оскорбление Его Величества Самсу-дитану?
– Да, господин.
– Когда это произошло?
– На следующий день, после того, как царский сборщик налогов забрал у пекарей девять десятых их заработка за месяц.
Кашшур сделал очередную запись в табличке. Я же продолжал следить за происходящим с ничего не понимающим видом.
«Выходит, Бел-Адад и вправду был писцом. Тогда нет ничего удивительного в том, что он заплатил мне целых шесть сиклей серебра за работу. Для храмового писца это сущая мелочь. Но что он делал в бедняцком пригороде, шакалы меня подери?».
– Ариду, – обратился к свидетелю Кашшур.
– Да, господин?
– Имеешь ли ты еще что-либо сказать?
– Нет, господин.
– Можешь идти, – разрешил Верховный жрец.
Отвесив низкий поклон, Ариду развернулся и быстрым шагом направился к выходу, вышел из зала.
– Пригласите следующего свидетеля.
Кровь перестала сочиться из носа, так что я смог принять нормальное положение и с интересом смотрел в сторону дверей. На этот раз в проеме показался воин в пластинчатом доспехе и шлеме-шишаке, но без оружия. Я сразу узнал этот холодный пронзительный взгляд голубых глаз. И эту ухоженную безукоризненную бороду – командир стражей, задержавших меня в то злосчастное утро.
Тот с точностью повторил церемонию приветствия предыдущего свидетеля, только поклон его был куда более скромным.
Последовал очередной вопрос от жреца:
– Назовите себя.
– Эмеку-Имбару, Ваша Лучезарность.
– Ваше положение?
– Командир отряда городской стражи из десяти человек.
– Где ваш дом, командир?
– Мой дом – Вавилон, – спокойно сказал тот.
Услышав такой ответ, Кашшур слегка приподнял левую бровь, однако продолжать допрос на эту тему не стал:
– Вы знаете обвиняемого?
– Знаю, досточтимый жрец, – командир даже не смотрел в мою сторону.
– Откуда вы знаете его?
– Он прибыл на место преступления, заявив, что построил дом для убитого.
– Он признался в убийстве?
– Нет. Лишь в том, что соорудил хижину.
– Обвиняемый сообщил вам, где находился в момент совершения преступления?
– Да, господин. По его же словам, он находился у себя дома.
– Доказательства своим словам обвиняемый предоставил?
– Нет, Ваша Лучезарность, не предоставил.
Верховный жрец кивнул и нанес очередные пометки в табличку:
– Как вы узнали о произошедшем?
– Утром мы несли службу на улицах западного пригорода, когда услышали шум и крики. Кто-то звал стражу. Мы поспешили на зов и обнаружили обрушившуюся хижину, а также толпу людей вокруг нее.
