Поднимаю вверх кружку с кофе.
Мне хочется сказать dinnerdate[3], но это было бы слишком. Хотя и выглядит это как свидание, и мне хотелось бы, что бы так оно и было, если честно. Но нет. Нужно выбросить эту дурь из головы.
Зоя что-то берет со стола, накидывает легкую кофточку, распахивает окно и вылезает. Подаю ей руку, она хватается за нее и спрыгивает. От вида ее голых ножек в шортиках моя мужская природа просыпается, поэтому, едва девчонка оказывается на крыше рядом со мной, передаю ей кофе и отворачиваюсь.
– Пойдем. – Говорю. Сам уже спешу к ветке яблони, где валяется плед.
«С ума сойти можно, у нас с ней уже есть свое собственное тайное место»
– Не спится? – Спрашивает она едва слышно.
– Да. – Поднимаю плед, несу его к дощечке, служащей сидением, кладу сверху и жду, когда Зоя подойдет. – Садись.
Держу его так, чтобы она села, и еще хватило длины, чтобы накрыть ее плечи. Мог бы согреть ее своим телом, без проблем, но эта девочка не из таких. Она вообще другая. И только с ней впервые за последние месяцы я не чувствую себя неудачником и не думаю о Фло или об отце.
– Спасибо за кофе, – тихо благодарит Зоя, и я вижу, как ее щеки розовеют в отблесках лунного света.
– Не стоит.
Сажусь рядом и укрываюсь свободным концом пледа.
Молчим. Мне впервые ужасно неловко наедине с девушкой. Это очень интимно, вот так сидеть вдвоем, в опасной близости под теплым пледом, вдыхать свежий, почти морозный воздух, любоваться только появляющимися на небосводе звездочками и чувствовать рядом ее горячее плечо.
– Прости, что… – начинаю неуклюже.
– Не надо. – Отвечает она, касаясь губами края кружки. – Все в порядке.
– Мне просто стыдно было признаться самому себе, что я нуждаюсь в твоей помощи. Без тебя я, вообще, вряд ли выживу здесь.
– Это тебе. – Зоя, наконец, достает то, что прятала все это время подмышкой.
Это маленькая баночка колы.
– О… – восклицаю я. – Вау… Спасибо…
Беру банку, открываю и жадно пью. Напиток прохладный, он мало похож на колу со льдом, которая продается у нас на каждом шагу, но я этого почти не замечаю. На пару секунд оказываюсь на берегу океана с доской для серфа в руке. Мне хорошо. Я слышу плеск волн, щурюсь от лучей обжигающего солнца и улыбаюсь. Широко и искренне улыбаюсь.
Еще глоток, и вот я снова рядом с ней – в России. И мне почему-то все еще хорошо.
– Вот. – Она протягивает мне что-то маленькое и черное. – Тоже тебе.
– Что это? – Разглядываю штуковину, кручу в руках и вдруг понимаю: – Адаптер для моего смартфона? Но как…
– Пока ты был на занятиях по русскому, сходила и купила. Думала, тебе пригодится.
Мне очень хочется ее поцеловать, но я опять сдерживаюсь. Зоя отворачивается и смотрит на небо, будто тоже боится, что я могу это сделать.
– Спасибо, Зоя. – Продолжаю разглядывать ее белую в свете луны кожу, каждую черточку и колышущиеся на ветру пряди волос.
– Пожалуйста.
Сидим. Пьем каждый свой напиток. Молчим.
– Зоя, а что такое «yopaninasos»? – Решаюсь спросить.
И зря. Кофе сразу идет у нее носом. Она трясется, не в силах сдержать смех, и вытирает руки и лицо пледом.
– Что? – Спрашивает, хихикая.
– Дима велел у тебя это спросить вечером, когда мы останемся вдвоем.
– Он такой, он может. – Кивает она и продолжает смеяться.
– Прикольный чувак. – Соглашаюсь.
И мы хохочем вместе.
Наконец, Зоя признается:
– Это непереводимое выражение. Нецензурное. Вроде того, что «черт, как это могло произойти» по-вашему… или «вау, вот это да»… Не знаю… Мало что из русского мата можно перевести. И наоборот – одно слово можно перевести десятью разными способами.
– Зачем он просил меня сказать это тебе?
Она так резко поворачивается и смотрит мне в глаза, что сердце перестает биться.
– Наверное, хотел, чтобы я посмеялась. Ты ведь сохранил интонацию, поэтому вышло очень забавно.
– Рад, что все получилось. – Выдыхаю с трудом. – И что ты… улыбаешься…
Она, конечно же, прячет взгляд. А я думаю о ее парне. Что за парень еще? Меня совершенно не волнует наличие какого-то там парня, кем бы он ни был.
– Я сегодня разрезал банковскую карту отца. – Признаюсь.
– Ого. – Произносит Зоя. – Тогда у тебя обратного пути нет.
– Да. Теперь мне придется подрабатывать на руднике или валить лес.
– Ну… Это вряд ли. Здесь для тебя все бесплатно, – высоко поднимает кружку, – в том числе и кофе.
– А если я захочу пригласить тебя в кафе, например?
Она не успевает скрыть удивление, ее брови взлетают вверх.
– Тогда… рудник, другого выхода нет. – Шутит, быстро взяв себя в руки.
Но я уже видел в ее глазах то, что хотел – она не против, даже если станет это отрицать.
– Зоя, а что такое… ту… т… – Тщетно пытаюсь воспроизвести услышанное утром слово. – Этот выезд на природу, о котором все говорят.
– Ааа, – она легко произносит его и затем пожимает плечами. – Это такое мероприятие, вроде тимбилдинга. Чтобы студенты сплотились, пообщались. Мы выезжаем на природу, живем сутки в маленьких деревянных домиках, участвуем в конкурсах: полоса препятствий, армрестлинг, ориентирование и прочее. Поем песни, жарим мясо на костре, много гуляем. Не переживай, это весело.
– Скаутинг? Что-то вроде, да?
– Хм. – Зоя хихикает. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
– Наверное.
– Меня беспокоит другой вопрос. – Она потягивается, глубоко выгибая спину, совсем как кошка, и зевает. – Во что мы тебя оденем? Нужно что-то похуже, и явно не эти твои, белые сникерсы. Замараются.
– Да, я уже думал, что мне нужна новая одежда, у вас тут становится холодно.
– Да погоди ты с новой. – Зоя встает. – Можно взять что-то у Степы, у него полно… – подбирает слово, – барахла. Пошли!
Она идет к моему окну. Я оборачиваю плед вокруг тела и думаю только об одном: эта девушка хочет зайти ночью в мою комнату. Как не наброситься на нее? Связать, что ли, себе руки за спиной?
Через полминуты мы уже стоим посреди комнаты. Горит свет, и Зое уже не так комфортно – она понимает, что предстает передо мной полураздетой в своей пикантной пижамке. Выхватывает из моих рук плед и накидывает сверху.
– Так, посмотрим, – говорит шепотом, открывая шкаф. Слева висят мои вещи, справа – ее брата. Зоя быстро перебирает одежду и выносит приговор. – Не то. – Садится на корточки и выдвигает ящик. – Вот здесь была куртка. Держи. – Подает мне. – Сейчас поищем еще.
Бросаю куртку на кровать.
– В другом шкафу я видел обувь, может, там что найдется? – Иду к противоположной стене, открываю створки низкого шкафа и вытаскиваю несколько коробок.
– Черт, – доносится вдруг со спины.
Но я уже снял крышку с самой нижней коробки и в недоумении уставился на ее содержимое.
13
Зоя
До боли вцепляюсь пальцами в плед, который прикрывает мои плечи.
«Степа, Степа….»
Я тоже – та еще балда. Нужно было проникнуть в комнату, пока никого не было, перепрятать эти вещи, как того просил брат, а еще лучше вообще сжечь их. Но волнение из-за Славы, который не берет у меня трубку, из-за учебы и, что уж тут скрывать, из-за парня, который поселился у нас, умело отвлекли меня от его просьбы.
Джастин садится на пол, складывает ноги по-турецки и продолжает рассматривать содержимое коробки одними глазами, не прикасаясь и ничего не говоря. Опускаюсь рядом на колени, и улыбка испаряется с моего лица, как огонек свечи, задутой ветром.
Не то, чтобы было стыдно. Понятное дело, у каждого имеются свои скелеты в шкафу, но меня с головой сейчас накрывают неприятные воспоминания прошедших лет. Съеживаюсь и с трудом выдыхаю. Мой брат – такой, какой он есть, и его ничто не оправдывает, да. Так что Джастин может реагировать на увиденное, как сочтет нужным. Но я не хочу, чтобы родители наткнулись однажды на эти штуки, и скандал разгорелся с новой силой.
– Это… принадлежит твоему брату? – Хмурится американец.
– Да. – Признаюсь.
И мне хочется закрыть коробку крышкой, чтобы больше не видеть ее содержимого.
– Полагаю, он не играет в бейсбол… – Надтреснуто говорит он, косясь на шкаф.
Прослеживаю его взгляд и с огорчением замечаю в глубине, за коробками длинную деревянную рукоять. Это Степкина бита… Та самая…
У паники неприятный, металлический привкус. Мне становится плохо, в висках пульсирует, дыхание перехватывает.
– А это… – Джастин снова смотрит внутрь коробки.
Слышу, как он сглатывает. Мужчин обычно не пугают такие вещи, и держится он ровно, но кричащие в глазах непонимание и смятение заставляют меня чувствовать себя виноватой, хотя я тут совершенно не при чем.
– Это… в прошлом. – Говорю и сама себе не верю. Мне так страшно, что этот ужас опять повторится, вернется в нашу жизнь, как непрошенный гость, что спина покрывается холодным потом. – И мама с папой не должны этого видеть. Не знаю, зачем Степа это все хранит… – Бормочу себе под нос.
– Можно? – Парень протягивает руку к коробке.
Его глаза излучают спокойствие, и мне даже удается медленно и осторожно выдохнуть. Киваю.
Джастин перебирает вещи, которые лежат внутри. Не торопясь, внимательно разглядывает и негромко хмыкает.
Одежда с символикой футбольного клуба, с тщательно замытыми на ней бурыми пятнами, шарф болельщика, армейские ботинки на толстой подошве, массивный кастет и принтованная балаклава с изображенным на ее поверхности оскалившимся черепом.
– Ультрас… – Тихо говорит парень. – Да?
И это слово режет меня, как острое стекло. Кажется, что, произнесенное почти шепотом, оно разрывает вдруг тишину дома, словно взрыв. Панически прислушиваюсь, и мне уже мерещится топот ног по коридору, а перед глазами встает взбешенный отец, который, задыхаясь от бессилия, орет и орет на брата. И мама рядом – плачет, и ее слезам, таким горьким и безнадежным, нет ни конца, ни края.
Невольно оглядываюсь на дверь. Там никого, она плотно закрыта. Но кровь все равно отливает от моего лица – мне страшно, неприятно и мерзко.
– В первый раз мы услышали об этом два года назад… – Гляжу, как Джастин примеряет кастет, и замираю. – Я услышала. – Понижаю голос до еле слышного шепота. – Степа пришел домой поздно, весь в синяках, лицо было разбито. Я зашла, чтобы что-то спросить у него, и увидела, как он в спешке раздевается и прячет испачканную одежду в шкаф. Думала, что случилось что-то серьезное, но он был так весел… энергичен…
Парень сжимает руку в кулак и ладонью другой руки гладит неровную поверхность кастета, ударяет легонько, потом сильнее. Останавливается, смотрит на меня виновато, снимает железяку и бросает обратно в коробку.
– Прости.
– И это стало повторяться все чаще и чаще. – Кутаюсь в плед, меня знобит. – Родители заподозрили неладное, но брат каждый раз отвечал, что просто подрался. Правду знала только я. Он говорил мне, что в их группировке нет хулиганов, все участники взрослые, образованные люди. Студентов хватало, но были среди них и юристы, и инженеры, и даже предприниматели. Он заверял, что они не бьют витрин, никого не провоцируют, просто поддерживают свою команду, посещают все матчи, устраивают перформансы на трибунах. И даже о драках с другими группировками они якобы договариваются заранее и придерживаются правил – никакого оружия, только кулаки.
– Я уже видел эту символику. – Джастин крутит в руках шарф. – На стадионе. На форме тех парней, с которыми играл в футбол.
– Да. Это наша команда. – Киваю и указываю на вещи. – А такая вот у них «группа поддержки». – Едва шарф возвращается на место, беру крышку и закрываю злосчастную коробку. – Старый порт Марселя. Чемпионат Европы по футболу. Массовые беспорядки и драка российских болельщиков с английскими.
– Две тысячи шестнадцатый. Помню.
– Да. – Смотрю на Джастина пристально. – Степа тоже там был. Чудом не попал в лапы полицейских. А когда вернулся, радостно рассказывал, что жители Европы благодарили их за усмирение британских ультрас, которые каждый год громят магазины, и никто не может найти на них управу. А они вроде как смогли. Герои. Думаю, именно тогда он и вошел во вкус.
Оглядываюсь, пытаясь придумать, куда бы пока деть коробку, чтобы завтра вынести из дома и уничтожить.
– Полгода назад. – Говорю монотонно, будто выпуск новостей пересказываю. – Он пришел домой весь в крови. Шокированный, бледный, оглушенный. Помню, папа рвал на себе волосы и все отчитывал его, отчитывал. Мама вообще чуть с ума не сошла. Степа закрылся в ванной и долго не открывал, а я слышала, как он там тихонько всхлипывает. Как трет мылом одежду снова и снова, шоркает, а потом разбивает стаканчик для щеток о кафельный пол и тихо стонет, собирая осколки. Я ждала почти до утра, чтобы поговорить с ним и узнать, что произошло. В ту ночь… убили его лучшего друга. Никто до сих пор не знает, кто это сделал и как именно.
Закрываю дверцы шкафа, наваливаюсь на них спиной и продолжаю:
– Парень получил удар по голове и умер. Когда поднялась паника, лидер их группировки не позволил Степе остаться рядом с телом, они просто выволоклимоего брата оттуда за шкирку, как щенка. Сбежали. Не хотели нести ответственности. А потом началось расследование. К нам приходили, допрашивали брата, родителей, меня. Снова и снова. Папа каждый раз повторял, что Степа был в этот день дома. И брат ненавидел себя за эту ложь. Он хотел найти виновных, но никто из его «собратьев» не хотел поднимать шума. Ему пригрозили, чтобы держал язык за зубами, а после похорон он и вовсе замкнулся. Винил во всем себя. Отец, боясь, что сын возьмется за старое, велел вплотную заняться учебой, записал в программу по обмену…
– И его тоже отправили подальше от дома. – Джастин сжимает челюсти, на его шее, дергаясь, пульсирует вена. «Два парня из разных стран. Он и Степа. Оба отправлены в ссылку вместо того, чтобы получить отеческое тепло, совет и психологическую помощь». – Так они его спасти хотели? Или наказать?
