Норов спустился на машине вниз по узкой дороге, свернул на широкое автомобильное шоссе и через полкилометра въехал на стоянку турбазы, на которой в воскресенье вечером встречался с Клотильдой. Здесь было совершенно пусто: ни одной машины, ни одного гуляющего.
Норов и Анна выбрались из автомобиля и, обойдя шлагбаум, запрещающий транспорту въезд на территорию, по узкой дорожке двинулись внутрь.
Турбаза представляла собой два искусственных озера, густо обсаженные высокими тополями и вязами; одно было побольше, около километра в окружности, другое маленькое, метров двести-триста. В дубовой рощице за большим озером пряталась деревянная беседка. Озера сообщались между собой широкой подземной трубой, вода в них не застаивалась, водилась рыба, и довольно крупная, но ловля ее разрешалась лишь в отведенные дни. Купанье было и вовсе запрещено, впрочем, в такой день вряд ли кого-нибудь посетила бы идея искупаться.
Норов часто приходил сюда ранним утром, еще до рассвета, когда темное, глубокое небо, неровно и холодно озаренное луной, отражалось вместе с высокими деревьями в неподвижной черной воде, – как будто тайно от всех рассматривало себя в зеркало внизу. На фотографиях эти ночные перевернутые пейзажи выглядели совсем фантастически.
Мелкий дождь то усиливался, то стихал; ветер налетал порывами и бросал в лицо колючие холодные капли. Норов и Анна медленно брели по дорожке вдоль озера. Серое, ровное, тусклое небо равнодушно висело над ними. Анна не выпускала его руки из своей.
– Надень капюшон, – попросил он.
Она послушно накинула капюшон.
Они обогнули озеро и, дойдя до его середины, остановились возле одной из деревянных скамеек, почерневшей и влажной. Анна устало опустилась на нее с краю.
– Промокнешь, – попытался он ее удержать.
– У меня длинный пуховик, он – водоотталкивающий. Я только минутку посижу, переведу дыхание, и опять пойдем…
Поколебавшись, он сел с другой стороны от нее. Джинсы сразу промокли. Он обнял ее, и она обхватила его под курткой своими длинными руками, ища головой место на его плече.
– Я не знаю, что делать! – вновь горестно воскликнула она.
Влажными от слез глазами она смотрела на темную свинцовую воду, в мелкой ряби от пронизывающего ветра. Он ничего не ответил.
– Я не могу от тебя уехать! Я не хочу расставаться!
Он тяжело вздохнул.
– Давай куда-нибудь сбежим! В какую-нибудь далекую деревушку, где нас не знают. Снимем там дом, будем жить!.. А как же Левушка?! – спохватилась она в следующую секунду. – Я же не брошу его одного! Господи, ну зачем он сюда приехал! Неужели нельзя было немного подождать! Я столько лет ждала этого! Я не смогу еще раз пережить разлуку! Не хочу!
Она опять расплакалась. Он гладил ее голову под капюшоном по волосам, по мокрой щеке и молчал. Он не знал, как ее утешить, у него самого сердце разрывалось от безысходной тоски.
***
Теперь Осинкину и Норову на каждом шагу вставляли палки в колеса. Саратовские типографии получили запрет на печать их продукции, и приходилось обращаться в соседние регионы, платя вдвое дороже, да еще потом доставляя тиражи в Саратов на грузовиках. От телевидения их почти отрезали; в избирком на них посыпались жалобы, и им сходу вынесли два предупреждения, поставив тем самым на грань снятия. Дважды в их штаб приходили с обыском силовики, причем оба раза приводили с собой журналистов с государственного телеканала, и те потом в своих репортажах бросали зловещие намеки на то, что в штабе Осинкина творится что-то криминальное, может быть, там под прикрытием выборов даже торгуют наркотиками.
Встречи с избирателями им всячески пытались срывать: то развешивали плакаты с извещением, что встреча не состоится по причине болезни кандидата, то вдруг появлялись шумные подвыпившие парни, начинали что-то выкрикивать. Норовская охрана их отгоняла, но на подмогу хулиганам тут же как из-под земли появлялась милиция.
Но чем сильнее было противодействие властей, тем уверенней Осинкин набирал очки. Публикуя официальные рейтинги, губернаторская пресса давала ему не больше четырех процентов, но все знали, что это неправда.
За две недели до выборов в Саратове проходил концерт авторской песни. Вообще-то бардовская тема уже вышла из моды, вытесненная блатным шансоном, но советская интеллигенция еще помнила знаменитые многотысячные туристические фестивали в Поволжье. Песни, которые когда-то пела вся образованная Россия, еще звучали в эфире, а их авторы – вчерашние кумиры – продолжали ездить по городам с гастролями, собирая на свои выступления залы, пусть и не столь большие, как прежде.
Мэрия решила воспользоваться этим мероприятием для продвижения Пивоварова. Под концерт отдали здание филармонии, с залом на шестьсот мест; часть расходов администрация взяла на себя, что позволило сделать билеты недорогими. В результате свободных кресел не оказалась. Пивоваров пришел с женой, явился и губернатор с супругой; все четверо сидели вместе в окружении чиновной свиты, на «директорском» восьмом ряду, отделенном от предыдущих широким проходом.
Перед концертом Пивоваров поднялся на сцену и, пришепетывая, поведал о заслугах городской администрации и его лично в развитии города. Его речь несколько раз прерывалась ироническими репликами с мест. Чиновники начали было ему хлопать, но их не поддержали. Недовольный губернатор оглядел зал, будто стараясь запомнить непокорных.
В концерте принимало участие восемь исполнителей. Все были уже немолоды, имениты, однако держались демократично, шутили с публикой и охотно пели на «бис». Начали, как водится, менее прославленные, а когда народ разогрелся, вышли «звезды». Им подпевали.
Последнего любимца проводили овациями, и вдруг появился ведущий и вместо того, чтобы завершить концерт, объявил, что сейчас выступит саратовский бард Олег Осинкин. На минуту воцарилось недоуменное молчание, и сбоку из-за кулис вышел Олежка, с гитарой и своей грустной улыбкой.
Зал взорвался аплодисментами. Люди в зале хлопали не только из симпатии к Осинкину, но и из фрондерской неприязни к властям, попытавшимся превратить интеллигентский праздник в казенное мероприятие. Пивоваров был в смятении, губернатор что-то раздраженно бросил директору дворца, сидевшему неподалеку от него. Тот помчался за кулисы.
Но прежде чем Осинкина успели прогнать, он взял аккорд и запел своим задушевным негромким баритоном «Возьмемся за руки, друзья». Весь зал, стоя, поднявшись с мест и взявшись за руки, пел с ним вместе. Когда он закончил, раздался новый шквал аплодисментов. Осинкин скромно поклонился.
– О-леж-ка! – скандировали люди. – О-леж-ка!
Ликующий Норов прятался на галерке и наблюдал, как губернатор, Пивоваров и их жены, злые и надутые, поспешно покидали зал, а вокруг них суетились испуганные чиновники.
Норов был автором этой дерзкой демонстрации; его ребята сумели договориться с организаторами концерта, москвичами, не боявшимися городских властей. Вся затея обошлась ему в десять тысяч долларов, но она того стоила. По распоряжению губернатора мероприятие в прямом эфире показывали по губернскому телевидению. Растерявшиеся при появлении Осинкина режиссеры не остановили вовремя трансляцию; торжество Олежки и позор Пивоварова видел весь Саратов.
***
В середине озера торчал небольшой островок с двумя десятками деревьев, с оголенными толстыми кряжистыми корнями, уходящими в воду. По краю островка было виднелось несколько неподвижных темно-коричневых холмиков.
– Что это? – всхлипнув и шмыгнув носом, спросила Анна, указывая рукой на холмики. – Камни? У меня почему-то такое ощущение, что они – живые…
– Это выдры, – ответил Норов. – Видимо, им, как и нам, надоело сидеть в норах, и они решили подышать свежим воздухом.
– Тут живут выдры?
– Несколько семейств.
Анна достала телефон, навела на них фотокамеру и сильно увеличила, чтобы разглядеть лучше.
– Смотри, вон те двое жмутся друг к другу, совсем как мы! – Она медленно, чтобы не потерять изображение, перевела камеру вбок. – А там их больше! Четверо! Наверное, это родители с детенышами! Они плавают?
– Да, но сегодня, видимо, холодно даже для них.
– Какие они милые!
– Не такие безобидные, как кажутся. Они непрерывно роют подземные тоннели, видишь те дыры? Изгрызли весь берег, он теперь осыпается. Смотри, корни деревьев на острове совсем голые. Если не принять мер, они погибнут, а островок, наверное, уйдет под воду.
– Он исчезнет? Какая жалость! Неужели такие милые зверьки губят деревья?
– Целый островок, а на нем весной любят отдыхать птицы – черные цапли. Еще недавно он был вдвое больше.
– А ведь они, наверное, думают, что никому не причиняют зла! Просто плавают, играют, существуют…. Они уверены, что остров принадлежит им, ведь они тут живут, а люди приходят и уходят. Их истребят, как ты считаешь?
– Кто?
– Ну, люди, лесники. Ведь нельзя же допустить, чтобы они разрушили тут все! Ой, мне их так жаль! И деревья тоже жаль! А больше всего – нас с тобой! Господи, ну что же нам делать?!
***
После выступления на концерте Осинкин стал для властей врагом номер два, – врагом номер один, по-прежнему, оставался Егоров. На государственном телеканале вышло часовое журналистское расследование, из которого следовало, что Осинкин разворовал и погубил предприятие, составлявшее некогда предмет гордости всей страны. Пытаясь избежать уголовного преследования, он в поисках неприкосновенности обратился к «политическому махинатору» Норову, известному своими криминальными связями, в частности, дружбой с бандитом Кочаном. Осинкин заплатил Норову из украденных у народа денег, и теперь один тащит другого во власть.
Репортаж был смонтирован из кадров старых документальных хроник и милицейских съемок, с какими-то прикрытыми простынями трупами на улицах, мчащимися под звук завывающих сирен милицейскими машинами; с путанными рассказами анонимных «источников», показанных со спины, и со зловещим музыкальным фоном. Все в нем было бессовестным и грубым враньем, однако тему «криминального дуэта» подхватили и другие прикормленные администрацией СМИ, стараясь создать у жителей города впечатление, что к власти рвутся уголовники.
Осинкин, впервые попавший под подобный обстрел, был потрясен. Он не находил слов, чтобы выразить свое возмущение.
– Это же наглая ложь! – бурлил и негодовал он. – Мы должны ее опровергнуть! Подать в суд!
– Да не переживай ты так, – успокаивал его Норов. – Ты же не ждал, что они начнут петь тебе дифирамбы? Зато теперь все о тебе говорят.
Но Осинкин не мог не переживать. Ему было стыдно перед родственниками, друзьями, избирателями. Ольга тоже пребывала в шоке. Едва скрывая слезы, она рассказывала, что дочери не дают прохода в школе. Осинкин хотел на выходные уехать с ней и детьми за город, чтобы дать семье передышку, но неумолимый Норов его не отпустил. До выборов оставалось чуть больше двух недель, нельзя было терять ни часа.
Сам он с наигранной веселостью повторял своим штабистам слова Алкивиада: «Пусть ругают, лишь бы не молчали», но про себя отлично сознавал, что это – совсем не та слава, о которой мечтают начинающие политики. Впрочем, кое-что имелось в запасе и у него. Свою газету он до поры до времени держал в резерве, но теперь ввел в сражение этот последний ресурс. Началась публикация разоблачительных материалов о городской и областной администрациях под общим названием «Воры в законе».
В статьях вскрывались коррупционных схемы; рассказывалось о семейном бизнесе губернатора, о десятках миллионов долларов, которые выжимали из области его жена, сын и родственники. Приводились примеры того, как силовики помогали им душить конкурентов и забирать чужой бизнес. Пивоваров представал в неприглядной роли губернаторского приказчика, помогавшего разворовывать городское имущество.
Домыслов в статьях почти не было. Утверждения опирались на копии документов со списками фирм и номерами счетов; на секретные справки из досье спецслужб, на оперативные материалы отдела по борьбе с организованной преступностью. Были и фотографии из уголовных дел и снимки роскошной недвижимости, принадлежавшей губернаторской семье.
Этот залп тяжелой артиллерии Норов втайне готовил несколько месяцев, с тех пор, как решил поддержать Осинкина, приберегая его для решающего штурма. Служебные материалы ему за деньги сливали менты, а статьи на условиях анонимности писали лучшие журналисты. Саратовский обыватель был поражен. Подлинных размеров коррупции не представлял никто, даже близкие к губернатору чиновники.
Норов увеличил тираж своей бесплатной газеты в десять раз, но она все равно разлеталась в считанные часы после выхода, причем, не только в Саратове, но и во всех регионах, где выходила. На «блошином» рынке ее продавали за деньги. Секреты губернатора и мэра обсуждались в очередях и в общественном транспорте. Несколько материалов с помощью Леньки перепечатали независимые московские издания. Для саратовцев это был сигнал того, что поддержка губернатора в Кремле слабеет.
Удар был настолько мощным, что власть растерялась. Сначала с Норовым связался помощник губернатора и попытался напугать «большими неприятностями», ожидающими его и Осинкина. Норов ответил, что после визита налоговой полиции, ареста счетов и публичных рассказов о своем уголовном прошлом он опасается только ВИЧ-инфекции, но постарается не вступать в близкие отношения с незнакомыми женщинами. Затем Норову позвонил сын губернатора, Миша, и предложил встретиться.
***
Норов понимал, как ждет от него Анна твердых мужских заверений в том, что он все устроит, что все будет хорошо. Больше всего на свете ему хотелось бы так и поступить, но это означало бы солгать.
– Нам обоим следует серьезно подумать, прежде чем принимать решение, – переламывая себя, произнес он.
– О чем?
– О последствиях наших поступков. Мы же – не выдры.
Для нее это прозвучало слишком жестко, он почувствовал, как она сжалась. Черт, Кит, не надо! Пожалей ее. Неужели это обязательно делать сейчас! А когда? После того, как мы натворим такого, чего нельзя будет исправить?
– Остаться, значит – полностью изменить нашу жизнь, твою и мою. Ты понимаешь это?
– Да… конечно,… – почти беззвучно пробормотала она. – Только для меня это – не минута, это – для меня все! Вся моя жизнь… Нет, нет, извини… ты прав.
Она тихонько кивнула, соглашаясь.
– Если ты остаешься со мной, значит, уходишь из семьи, переезжаешь с сыном ко мне в Петербург, – продолжал он. – Мальчик готов расстаться с отцом? Ведь меня он совсем не знает. У меня – маленькая квартира, втроем нам будет тесновато, необходимо найти что-то другое. Нужно будет устраивать его в школу. В Петербурге с этим большая проблема, особенно в центре. Да, еще надо будет купить машину… впрочем, все это – не главное, обычная семейная суета… Просто я от нее совсем отвык.
В замешательстве он поежился.
– Придется отказаться от Франции, – сказал он и замолчал, неприятно пораженный этой внезапной мыслью.
– Почему? – испуганно спросила она.
– Я провожу здесь по полгода. Ты же не сможешь ездить со мной, а оставлять вас одних в чужом городе было бы нехорошо, неправильно… Есть еще финансовая сторона… Видишь ли, мне, наверное, придется опять чем-то заняться, иначе нам не хватит денег. Организовывать новый бизнес? Какой?…
Он помолчал, хмурясь, подумал и проговорил мрачно и твердо:
– Нет! Я не готов все менять. Такой оборот не для меня! Прости…
Отчужденное выражение его лица испугало ее еще больше.
– Но я вовсе не прошу от тебя подобной жертвы! – поспешно возразила она, беря его за руку.
– Не для меня! – повторил он сердито. – Десять лет я жил один… не десять, гораздо больше… собственно, я всегда жил один, даже, когда у меня была семья…. У меня и тогда имелась холостяцкая квартира, не для встреч с любовницами, а чтобы побыть одному, подумать, отдохнуть от людей. Я там часто ночевал…
– Да, да, я знаю, я же посылала туда домработниц…
– Я не коллективный, не семейный, не стадный. Для меня одиночество – такая же потребность, как дышать!
– Я знаю, знаю,… – теперь уже она пыталась его успокоить.
– Я не смогу жить как все, я пробовал! – Он все более ожесточался на нее и себя. – У меня не получится. Не выйдет ничего хорошего. Да я и не хочу, не хочу!
Последние слова прозвучали почти зло.
– Милый, пожалуйста, не волнуйся! – молила она. – Я не имела в виду ничего подобного! Это было бы совсем непорядочно по отношению к тебе – нагрянуть через десять лет и объявить: «Отныне мы будем жить вместе! Бери меня с ребенком!» Разве я способна на такое?! Ведь ты знаешь меня лучше всех! Что ты, любимый, что ты?! Я не хочу ломать твою жизнь, не хочу ее отравлять! Я ничего не прошу от тебя! Я просто люблю тебя, хочу, чтобы ты был счастлив. Я благодарна тебе за все, что между нами было! Забудь, пожалуйста, о проблемах, их нет! Я все устрою, правда!
Он потер мокрый от дождя лоб, стряхивая с себя острое, внезапное раздражение.
– Извини, – пробормотал он. – Я понимаю, что должен был сказать другое… Но… я не смогу! Прости…
***
Миша Мордашов был младше Норова лет на восемь, ему не исполнилось и двадцати семи. Отец хотел поставить его во главе какой-нибудь большой госкорпорации, но пока не получалось, мешала не столько молодость Миши, сколько его репутация. Миша вел себя совсем не как руководитель крупного государственного предприятия.
В Саратове о его подвигах ходили легенды. На черном «мерседесе» с мигалками, в сопровождении машин с охраной, он гонял по встречной полосе на бешеной скорости, устраивал дебоши в ресторанах, громил ночные клубы, зажигал шумные частные вечеринки с участием приглашенных из Москвы звезд. Он организовывал рейдерские захваты, отбирал чужой бизнес, вывозил своих должников в лес и лично избивал.
Мишу всю жизнь опекала мать, он был ее любимцем, – отец пропадал на работе и в его воспитании не участвовал. У Миши было два университетских диплома – юридический и экономический, но посещением занятий он себя не утруждал. Имея отца – губернатора, он был убежден, что ни юридические, ни экономические законы на него не распространяются, а, следовательно, изучать их и не стоит.
Ему принадлежала большая сеть заправок и автомоек, несколько торговых центров, большая строительная фирма и множество мелких предприятий. Его люди контролировали в Саратове вывоз мусора и похоронный бизнес, – и то и другое считалось золотым дном. За широкой папиной спиной Миша ощущал себя хозяином области.
Норов был с ним поверхностно знаком. Они виделись на разных мероприятиях, в ресторанах и ночных клубах. Летом пересекались во время отдыха на катерах – у каждого была своя небольшая флотилия. Только катер Норова стоил две сотни с небольшим, а яхта Миши – четыре миллиона. Они здоровались, обменивались дежурными фразами, но не приятельствовали.
***
– Я боюсь за тебя! – сказала Анна на обратном пути.
– Чего за меня бояться?
– Этот идиот Лансак тебя подозревает! А вдруг он тебя арестует?!
