Надгробье? Нет. Пусть лучше роза
цветет его во славу лире.
И в ней Орфей, его метаморфоза.
Так этот бог проявлен в мире
под множеством имен. Ему подвластны
все звуки, и он волен быть во всем,
являться, исчезать. Как все-таки прекрасно,
что розы долговечней он.
Поймете тотчас, едва придет ему пора уйти!
Ведь даже бог страшится своего ухода.
Хоть слово его здесьбытие сумело превзойти.
Уже он там, куда не проводить,
служила лира лишь до срока его рукам.
Он подчинился зову, черту переступив.
VI
Ist er ein Hiesiger? Nein, aus beiden
Reichen erwuchs seine weite Natur.
Kundiger böge die Zweige der Weiden,
wer die Wurzeln der Weiden erfuhr.
Geht ihr zu Bette, so laßt auf dem Tische
Brot nicht und Milch nicht; die Toten ziehts.
Aber er, der Beschwörende, mische
unter der Milde des Augenlids
ihre Erscheinung in alles Geschaute;
und der Zauber von Erdrauch und Raute
sei ihm so wahr wie der klarste Bezug.
Nichts kann das gültige Bild ihm verschlimmern;
sei es aus Gräbern, sei es aus Zimmern,
rühme er Fingerring, Spange und Krug.
VI
Отсюда он? Нет. Обоим мирам
природа его вечная причастна.
Ива лишь рукам, ведающим ее суть,
знающим ее тайны, подвластна.
Спать уходя, со стола убeрeте
хлеб с молоком – они мертвых влекут.
Но он, заклинатель, проберется
сквозь ваши сомкнутые веки.
Смешать порядок явлений,
реальное с дурманными видениями,
как под дымянкой и рутой,
не составит труда для него.
Взгляду его нет чуждого ничего.
Предметы из комнаты или могилы -
он воспевает все: запонку, урну, кольцо.
VII
Rühmen, das ists! Ein zum Rühmen Bestellter,
ging er hervor wie das Erz aus des Steins
Schweigen. Sein Herz, o vergängliche Kelter
eines den Menschen unendlichen Weins.
Nie versagt ihm die Stimme am Staube,
wenn ihn das göttliche Beispiel ergreift.
Alles wird Weinberg, alles wird Traube,
in seinem fühlenden Süden gereift.
Nicht in den Grüften der Könige Moder
straft ihm die Rühmung Lügen, oder
daß von den Göttern ein Schatten fällt.
Er ist einer der bleibenden Boten,
der noch weit in die Türen der Toten
Schalen mit rühmlichen Früchten hält.
VII
Путь его – славословья песнь,
так в руде крупицы золота
проступают. Сердце его, о смертный пресс
для людей вина неиссякаемого.
Пыль, забившись в рот, не прервет его песни,
он следует путем, каким следовал бог.
Всюду зреет виноград, везде винодельни,
солнце чувств его всегда указывает на юг.
Не заставит его славословить ложь
ни тень, нисходящая от богов,
ни гниль, что веет от гробниц королей.
Неизменный посыльный, он обнажает
зрелые плоды своего урожая
перед дверями смертей.
VIII
Nur im Raum der Rühmung darf die Klage
gehn, die Nymphe des geweinten Quells,
wachend über unserm Niederschlage,
daß er klar sei an demselben Fels,
der die Tore trägt und die Altäre. –
Sieh, um ihre stillen Schultern früht
das Gefühl, daß sie die jüngste wäre
unter den Geschwistern im Gemüt.
Jubel weiß, und Sehnsucht ist geständig, —
nur die Klage lernt noch; mädchenhändig
zählt sie nächtelang das alte Schlimme.
Aber plötzlich, schräg und ungeübt,
hält sie doch ein Sternbild unsrer Stimme
in den Himmel, den ihr Hauch nicht trübt.
VIII
Славящие уста исказить жалобой
может лишь голос нимфы источника,
источающего слезы у той самой
скалы, что поддерживает врата
и алтарь. В недвижных ее плечах,
ты видишь, признание сквозит,
что младше других сестер она
и чувствами не владеет почти.
Радость знает, уже познала себя тоска, —
лишь жалоба ещё учится, детскими руками
ведёт счёт старым обидам ночь напролет.
И вдруг внезапно, неумело, нежданно
отпускает созвездие наших голосов
в небо, и его не туманит их дыхание.
IX
Nur wer die Leier schon hob
auch unter Schatten,
darf das unendliche Lob
ahnend erstatten.
Nur wer mit Toten vom Mohn
aß, von dem ihren,
wird nicht den leisesten Ton
wieder verlieren.
Mag auch die Spieglung im Teich
oft uns verschwimmen:
Wisse das Bild.
Erst in dem Doppelbereich
werden die Stimmen
ewig und mild.
IX
Тот, кто лиру
осилил поднять во тьме,
будет петь хвалу
всему, везде.
Toт, кто с мертвыми мак делил,
к тишайшему звуку
чутким было
и осталось его ухо.
Пруд искажает отраженье —
пусть:
познай сей образ.
В двух царствах будь.
Так только вечности
причастен станет голос.
X
Euch, die ihr nie mein Gefühl verließt,
grüß ich, antikische Sarkophage,
die das fröhliche Wasser römischer Tage
als ein wandelndes Lied durchfließt.
Oder jene so offenen, wie das Aug
eines frohen erwachenden Hirten, —
innen voll Stille und Bienensaug —
denen entzückte Falter entschwirrten;
alle, die man dem Zweifel entreißt,
grüß ich, die wiedergeöffneten Munde,
die schon wußten, was schweigen heißt.
Wissen wirs, Freunde, wissen wirs nicht?
Beides bildet die zögernde Stunde
in dem menschlichen Angesicht.
X
Мои чувства остались к вам нéжны,
античные саркофаги, примите мое приветствие.
Веселящая вода римских дней по–прежнему
струится сквозь вас, подобно ищущей выход песне.
Вы открыты, подобно смотрящему глазу
пастуха, радующемуся новому дню.
Яснотки теснят тишину саркофага,
