Тургенев. Насколько это возможно, Василий Андреевич?
Жуковский. Настолько, насколько серьезно и старательно мы отнесемся к делу. В бумагах покойного я обнаружил не только небрежные плоды его забав, но и следы холодных наблюдений и горестных замет.
Вяземский. Чем более проведываешь обстоятельств, окружающих эту смерть, тем более видишь адские козни, что были устроены против Пушкиных. Раскроет ли время их вполне или нет – неизвестно.
Жуковский. Довольно и того, что мы уже знаем. Вы видели, каким потрясением для всех стала эта смерть. Тысячи пришли с ним проститься, выразить свою скорбь.
Тургенев. Общество заявило о своем отношении к произошедшему. Равнодушных не было. Город захлестнула стихия любви к поэту.
Жуковский. Сам государь будто соприсутствовал среди своих подданных. И благодаря стараниям графа Строганова, похороны Пушкина прошли достойно.
Тургенев. Нет, нормально похоронить поэта народу не дали. На одном из постоялых дворов, где меняли лошадей, какой-то мужик обмолвился:«Хоронят человека как собаку!» Сказал это, даже не зная, чей гроб обнимал Никита, слуга Пушкина.
Вяземский. И до сих пор распространяются слухи, порочащие Пушкина и семью его. Давыдов из Каменки спрашивает о подробностях, чтобы опровергать разглашаемое там бабами обоего пола.
Жуковский. Ну и отпишите в Каменку, что знаете.
Вяземский. Сами-то мы многое ли знаем? Даже порядочные люди признают эту бедственную историю каким-то фаталитетом, который ни объяснить, ни упредить было невозможно. А желающие что-то понять и истолковать впадают в басни, выдумки и клевету. Я уже написал Корфу, кстати, лицеисту первого выпуска, который характеризует Пушкина как завсегдатая трактиров и представителя самого грязного разврата. Пушкин не был монахом, но ничего трактирного и развратного в нем не было. И все-таки частными письмами тут не обойтись: правду хотят знать все.
Жуковский. Тем более мы обязаны в меру наших сил разобраться в пружинах этого действа. Власти и полиция выдвинули версию заговора…
Вяземский. Заговор есть, но ищут его не там, где он на самом деле.
Тургенев. Похоже, что власти сами себя пугают.
Жуковский. Поэтому и надо собрать все известное и скрытое и составить полное описание, засвидетельствовать очевидцами и докторами, чтобы память о Пушкине сохранилась в целости и чистоте.
Вяземский. О том же я просил Нащокина в Москве, буду просить и других.
Тургенев. Надо обратиться и к госпоже Вревской, дочери той Осиповой, у которой я останавливался в Тригорском.
Жуковский. Исходить надо из того, что Пушкин принадлежит не одним близким и друзьям, но отечеству и истории. Нужна общая реляция из очных наших ставок. Нам надо назвать причины, имена и изложить наше мнение..
Тургенев. То есть, указать виновных в смерти поэта? Боюсь, нескоро мы доберемся до разрешения этой запутанной задачи.
Жуковский. У будущих историков останется еще меньше возможностей установить истину. Я имел разговор с Загряжской Екатериной Ивановной. Она требует назвать всех виноватых и поставить их к позорному столбу будущего.
Вяземский. Василий Андреевич прав: надо изложить нашу совместную точку зрения, чтобы не поощрять слухов нашей разноголосицей.
Тургенев. Я не против. Но как вы себе это представляете? Издать манифест? А рискнем ли мы, напуганные двадцать пятым годом, искать истину и оглашать ее?
Вяземский. Полной откровенности мы себе позволить не можем. Если уж наше пребывание у гроба покойного посчитали заговором, то что произойдет, когда мы скажем нечто членораздельное по поводу западни, устроенной Пушкину?
Тургенев. По дороге в Святые Горы и обратно я размышлял, почему высшая аристократия наша не отдала последней почести умершему, толкуя при этом о народности.
Вяземский. Эта знать, болтая по-французски, по своей русской безграмотности и не вправе печалиться о потере, которой оценить не может. Эти люди не читали Пушкина. хуже того – оскорбляли и хулили его. Зато печалились о судьбе красавца Дантеса. Потому и не приняли никакого участия в общей скорби.
Жуковский. Я тоже обратил внимание: никто из высших чинов Двора не пришел к гробу Пушкина.
Тургенев. Двор безмолвствовал…
Жуковский. К счастью, не весь… Великая княгиня Елена Павловна переживала не менее нас и постоянно требовала информацию о состоянии раненого.
Вяземский. Прекрасная Елена, единственная и неповторимая… Но этот факт делает честь ей, а не Двору.
Жуковский. Мне довелось слышать ее возмущение дуэлью: «…Работа клики злословия привела к смерти человека, имевшего наряду с недостатками большие достоинства. Пусть проклятие поразит тех, для кого злословить – значит дышать». Ее супруг, великий князь Михаил Павлович спрашивает о том же: «Не является ли эта смерть еще одним последствием происков любезного комитета, который хочет во все вмешиваться и все улаживать и делает одни глупости?»
Вяземский. Остается лишь повторить: «О, времена, о, нравы!» Александр Иванович рассказывал нам о предписаниях Мордвинова и Блудова как об анекдоте. Но это не смешно! У нас полиция и жандармерия, поощряемые сверху, неподконтрольны ни совести, ни морали. Вспомните вечер перед выносом тела: в гостиной у гроба собрались не друзья и близкие, а жандармы. Против кого была направлена эта демонстрация силы? Я не касаюсь пикетов у дома и в соседних улицах: возможно, боялись толпы и беспорядков, но чего боялись от нас?
Тургенев. Николай Павлович явно хотел приглушить в обществе резонанс, вызванный смертью Пушкина. Отсюда и ночная отправка тела, и гонка в Святогорье, и запрет на возможные встречи и проводы.
Жуковский. По-моему, вы справились со своей задачей…
Тургенев. В меру сил и разумения.
Жуковский. Государь не случайно же прилюдно пожал вам руку.
Тургенев. Он поблагодарил меня за раскопки в европейских архивах.
Вяземский. Или за тайные похороны Пушкина? Видимо, жандармское высшее наблюдение доложило, как негласными мерами устранило все почести опальному поэту и предотвратило тем самым неприличную картину торжества либералов…
Тургенев. Возможно. После того, как ко мне подсылали камердинеров из известного нам ведомства, рукопожатие – это сдвиг к лучшему. На большую милость императора рассчитывать не приходится. Важно, что его одобрение моих архивных трудов позволит мне наконец выехать к брату в Лондон.
Жуковский. Как там Николай Иванович? Не забыл родину?
Тургенев. Наблюдает нашу жизнь с болью душевной. А я уже не надеюсь выхлопотать ему возвращение в Россию.
Вяземский. Да стремиться ему в родные пенаты и не надо: приговор Следственной комиссии не отменен, и государь наш памятлив. До сих пор, по-видимому, сожалеет, что брат ваш не разделил судьбу тех пятерых. А мне по-христиански приятно, что хоть одной жертвой в стране меньше. Отмыться от грехов молодости ни я, ни Пушкин не смогли. И «Исповедь» моя не помогла: не поверил государь в мое перерождение.
Жуковский. А Пушкин, судя по оставшимся бумагам, всю жизнь отбивался от окриков Александра Христофоровича.
Тургенев. Отсутствие конституции закрепляет всеобщее бесправие, а всякое напоминание, активное или пассивное, об элементарных человеческих правах приравнивается к бунту. И значит, воспитание законопослушных граждан отодвигается в далекое будущее.
Вяземский. Да еще в какое далекое!
Тургене в. Но жизнь на чужбине дорога, и мне, видимо, придется имение брата продать, чтобы Николай мог спокойно дожить век изгнанником, но не нищим.
Жуковский. И вы пойдете на это?
Тургенев. Иного пути не вижу, совесть моя помещичья. Когда-то брат ярем барщины старинной оброком легким заменил и раб судьбу благословил, а я вынужден продавать землю вкупе с крестьянами. И как поступит с ними новый владелец? Сердце неспокойно за них, а что делать?
Жуковский. От рабовладельческой психологии нам не уйти.
Вяземский. Владея крепостными душами, сами становимся рабами. Полагаем себя высшим обществом, князьями и баронами, опорой империи, столбовыми дворянами числимся в каких-то ветхозаветных книгах. Но Александр Христофорович рассеивает эти заблуждения довольно эффективно. Мне, Пушкину, Дельвигу он не раз грозил Сибирью. Собственное мнение уже возмущает власть. А указание на недостатки приравнивается к подрыву устоев.
Жуковский. При Дворе шел разговор о каком-то верноподданном, который написал Государю откровенное письмо в том смысле, что покровительство и предпочтение иностранцам день ото дня делаются нестерпимей, увеличиваются злоупотребления во всех отраслях правления; неограниченная власть, врученная недостойным людям, стае немцев, как там сказано, порождает ропот и неудовольствие в публике и самом народе.
Тургенев. И какова реакция государя?
Жуковский. Приказано найти автора для соответствующего внушения.
Вяземский. Что и подтверждает мою мысль.
Тургенев. В Италии, глядя на венецианских колодников, я вспоминал, что наши сестры и дочери плясали в дни коронации Николая Павловича под звук цепей, в коих шли их друзья и братья в Сибирь. Одно успокаивало: молодые супруги летели туда же, к мужьям и женихам своим, чтобы зарыться с ними в вечных снегах до радостного утра.
Вяземский. Придет ли оно, это утро?
Тургенев. Надеюсь, новое царствование будет более либеральным: на престоле окажется ваш воспитанник, Василий Андреевич.
Жуковский. Я бы не стал возлагать больших надежд на моего, как вы говорите, воспитанника. Слишком большой простор для развития в будущем самодержце как положительных, так и отрицательных свойств. Мое влияние на него ничтожно. Я для него лишь представитель скуки. А привычка видеть себя центром всего и считать других только принадлежностью вредна для собственной души и унизительна для окружающих.
Голос. Что ни говори, мудрено быть самодержавным.
Тургенев. Как он отнесся к смерти поэта?
Жуковский. Искренно пожалел о невозвратимой потере необыкновенного таланта, обещавшего так много русской литературе.
Вяземский. Иными словами, о покойниках или хорошо, или ничего.
Жуковский. Я пытался посеять в наследнике симпатии к Пушкину, но вряд ли мне это удалось. Мой ученик не любит литературы и литераторов. И каждая встреча с наследником отдаляла поэта от Двора. Пушкин не скрывал своего пренебрежительного отношения ко Двору и верноподданным государя. И мнение престолонаследника о Пушкине скорей всего было бы тождественным мнению братьев Романовых. Для Пушкина, переживи он Николая Павловича, мало что изменилось бы.
Вяземский. То есть, и в будущем предстоит кланяться монарху. Мне-то, писавшему некогда Конституцию…
Тургенев. Даже отдаленное будущее не сулило поэту радости…
Жуковский. А настоящее повергало в отчаяние. И ведь он был искренно предан государю, чувствовал расположение и симпатию к нему.
Вяземский. Но уж точно он не был ни либералом, ни сторонником оппозиции. А шутки, независимость характера и мнений – не либерализм, не систематическая оппозиция. Он мог обмолвиться эпиграммой, запрещенным стихом; на это нельзя смотреть как на непростительный грех: человек ведь меняется со временем, его мнения, принципы, симпатии видоизменяются.
Тургенев. Тут я позволю себе возразить вам. Мнения, возможно, меняются при знакомстве с новыми фактами. С принципами и убеждениями сложнее. Изменив своим убеждениям в угоду жизненным обстоятельствам, себя перестанешь уважать.
Вяземский. Не стану спорить Но желание властей отлить все характеры в одну форму, значит желать невозможного, хотеть переделать творение божье.
Тургенев. Беда наша: власть не верит народу, народ отвечает неверием власти. Отсюда и преследование всех, кто идет не в ногу с марширующими по команде.
Жуковский. Тут даже наследник был наказан за то, что на параде его полк прошел не тем аллюром, который был предписан государем.
Тургенев. Любопытная иллюстрация к нашим сентенциям о либерализме.
Вяземский. Другой и не надо. В России названия политический деятель, либерал, сторонник оппозиции – пустые звуки, слова без значения, взятые недоброжелателями и полицией из иностранных словарей, у нас совершенно не применимые.
Тургенев. Слова взяты из донесений послов своим правительствам.
Жуковский. Да, заимствуем иностранные слова, не вдумываясь в их смысл.
Вяземский. Они изначально бессмысленны, потому как нет поприща, на котором можно было бы играть эти заимствованные роли, и где те органы, которые были бы открыты для выражения подобных убеждений?
Тургенев. Петр Андреевич, эмоциональность выдает в вас оппозиционера.
Вяземский. Плохо, если выдает. Оппозиция у нас – бесплодное и пустое ремесло, она и у народа не в цене, и может быть лишь домашним рукоделием для себя.
Тургенев. А нынешнее волнение – не доказательство противного?
Вяземский. Это показательный, но кратковременный всплеск.
Тургенев. Долговременное терпение грозит сокрушительными потрясениями. Жить на пороховой бочке опасно.
Вяземский. По-моему, Грибоедов сказал, что терпение – это добродетель тяглого скота. На эту добродетель только и остается надеяться.
Тургенев. Терпением нельзя злоупотреблять. Особенно народным.
Вяземский. А мы кто, не народ? И мы привыкли молчать и терпеть при всех своих званиях и достоинствах. А нет ничего безвкуснее, чем терпение и самоотречение.
Жуковский. Что вспоминать Грибоедова? И Пушкин был нетерпелив:
Голос.
Будь проклята любви отрада!
Проклятье соку винограда
И искрометному вину –
Надежд и веры всей святыне,
Но более всего отныне
Терпенье пошлое кляну!
Вяземский. Да, для него терпеть и молчать – это похоронить себя заживо. Дельвиг правильно сказал: «Пушкин – он и в лесах не укроется: Муза выдаст его громким пением…»
Тургенев. А я, едучи в Святые Горы с мертвым телом его, постоянно слышал стихи, что он читал мне в декабре: «Нет, весь я не умру…»
Голос.
Душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит,
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит…
Жуковский. Он предвидел свое бессмертие.
Тургенев. Но сколько пропало с ним для России, для потомства! Последнее время мы часто виделись с ним и очень сблизились.
Жуковский. Вы же соседями были – несомненное удобство для встреч.
Тургенев. Причина не только в этом. Я находил в нем сокровища таланта, знания о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные. Он был полон идей, и мы очень сходились друг с другом в наших нескончаемых беседах. Мы с трудом кончали разговор, в сущности, не заканчивая его, верней, не исчерпывая начатой темы.
Вяземский. А вспомните вечер у австрийского посла!
Тургенев. Очаровательный вечер… Он напомнил мне самые интимные салоны Парижа. Беседа была разнообразной и очень интересной. Барант рассказывал пикантные вещи о Талейране, Пушкин – анекдоты времен Петра Первого и Екатерины Второй. Князь вносил свою часть остротами достойными и оригинальными.
Жуковский. Пушкин был в своей стихии.
