Страница 7 из 19
- Так что, батя, давай выпьем за вас, героев!
Митяй или случай
из далекого прошлого
(рассказ)
Это было давно, очень давно, когда еще большая Сибирь только начинала освобождаться от татарского ханства. И сейчас, перечитывая свой роман, я вспомнил интересный случай из моей прошлой жизни, которая как раз и попадала в этот неспокойный период…
Тогда, я - еще юноша лет двадцати, с молодой женой Дашей, на маленьком плоту отправился в опасное путешествие к берегам Иртыша. Я взялся выполнить важное поручение для племени хантов, которым был многим обязан. Не скрою, что о своей выгоде я не забыл и, как бы сейчас сказали, хотел прибарахлиться за чужой счет. Вождь племени не поскупился и, кроме доверительной грамоты и письма, выдал нам еще золото и три больших алмаза. Также плот загрузили пушниной и, отдав последние наставления, отправил нас в плавание.
Спускаться на плоту по небольшой речке казалось несложно, и мы, приближаясь к намеченной цели, уже мечтали, как на берегах Иртыша купим лошадь с телегой, порох и все необходимое для проживания в тайге. Но случилось непредвиденное и наши планы поменялись.
На четвертый день нашего путешествия, когда солнце уже касалось верхушек деревьев, реку как будто подменили. Вода в ней вдруг забурлила, а течение заметно ускорилось. За излучиной нас ожидали пороги, и плот, не пройдя препятствия, выбросил нас в холодную воду. Мы выбрались из реки, а плот отправился дальше по течению.
На следующий день на берегу, у большого валуна, мы нашли наш разбитый плот. Он был в плачевном состоянии, но главное и самое страшное для нас было то, что он оказался совсем пустым. Не было на нем ни баулов с пушниной, ни ружья, ни провизии, не было и сумки с доверительной грамотой и мешочком с драгоценностями.
* * *
На третий день нашего плавания мы подходили к большой сибирской реке, которая была первой целью нашего путешествия. И хотя на душе было тревожно, мы еще не теряли надежду на успех.
- А что? – думал я. - Ханты тоже люди… Объясню все, как было, и на словах расскажу проблему племени из Солнечной долины.
Даша меня поддерживала и часто напоминала, что у нас в арсенале имелись нож, топор и огниво: «Так что с голоду мы не умрем».
Вскоре, когда наша река расширила свое русло и горизонт стал больше обычного, мы увидели высокий берег, поросший лесом. Это был Иртыш. Войдя в его воды, мы ощутили всю мощь большой реки. Наш плот словно щепку подхватило быстрое течение и понесло к берегам Оби. На большой воде было трудно управлять плотом, но я, пересилив страх, взял себя в руки и уже скоро держал курс к назначенному месту. Когда наступило время выходить на сушу, то причалить к берегу у меня не получалось. Только с третьей попытки, потеряв кучу времени и сил, мы вышли на правый берег Иртыша. Оказавшись на суше, мы разбили лагерь прямо здесь, на его каменистом берегу. Надо было собраться с мыслями и составить план дальнейших действий. К тому же у нас закончилась провизия и я, отдохнув, занялся рыбалкой.
Первая стоянка на берегу великой реки прошла успешно.
Мы определились с маршрутом, запаслись продуктами и хорошо отдохнули у большого костра. На следующий день мы двинулись в путь. Через десять верст, у черной скалы, как напутствовал нам старый вождь, мы остановились, чтобы войти в тайгу и найти хантов. Племя располагалось в лесу недалеко от берега, и мы, находя все нужные приметы к его расположению, приготовились продолжить путь.
Собравшись с силами, мы поднялись на вершину обрывистого берега и оказались у порога большого хвойного леса. Он был сухим и не таким дремучим, как казался со стороны. Высокие сосны, редкие кустарники, ягоды и грибы, все это поднимало нам настроение. Чем дальше мы уходили в тайгу, тем чаще нам попадались следы диких животных. То лось пересечет нам дорогу, то белка уронит шишку, а то и хозяин тайги даст о себе знать… В густом малиннике, где мы остановились, чтобы полакомиться сладкими ягодами, нас напугал медведь, который, заметив нас, бросился наутек, ломая ветки. Это нас развеселило и мы, в приподнятом настроении, продолжили свой путь.
На опушке леса я почувствовал запах костра. Он исходил из-за большого бугра, находившегося от нас в двадцати шагах.
В голове мелькнула мысль о племени хантов, и я произнес:
- Неужели пришли?..
Поднявшись на пригорок, мы увидели дымок у жалкого строения. Похоже, что была охотничья заимка. Костер потрескивал сырыми дровами, а мы с Дашей замерли, осматривая округу. Примостившись под раскидистым кустом боярышника, мы решили дождаться охотника.
Пламя еще выбрасывало свои длинные языки, и я сказал:
- Значит, он вернется. Надо подождать.
Незнакомец не заставил себя долго ждать, и через пять минут мы заметили сгорбленного старика с клюкой в руке. Он шел к жилищу медленно и часто останавливался, чтобы передохнуть. Скорченный и немощный, он подошел к заимке и опустился возле костра. Мы переглянулись и, понимая друг друга без слов, вышли из укрытия.
* * *
Мы сидели у костра и слушали рассказ Митяя, так звали незнакомца. Немощный старик оказался очень гостеприимным и совсем не старым человеком. Его азиатское лицо было в шрамах, а тело все искалеченным. Левая рука плетью висела на плече, а сам он сильно прихрамывал на обе ноги. Но при всем этом было заметно, что силы его не оставили, и правая рука ловко ломала сучья для костра.
На вид ему было лет пятьдесят, и это подтверждали его смоляные волосы и живой взгляд из-под густых бровей. Митяй принял нас хорошо и был искренне рад нашему появлению в его сторожке. Мы поверили в его гостеприимство и решили остаться у него до утра.
За ужином он поведал нам о своей непростой жизни.
В прошлом он был разбойником. С малых лет он остался сиротой и поэтому не знал своего происхождения. Жил у озера Зайсан, детство провел там же, среди китайцев, монголов и множества других людей.
- Жили неплохо, - рассказывал Митяй, - всем хватало и тайги, и озера, но пришли татары и перевернули всю жизнь в деревне. Обиженные Ермаком, они стали вырезать русских и всех православных. В деревне началась паника, и люди стали уходить в лес. Кто-то кинулся искать лучшие земли, а кто-то решил отомстить кочевникам. Мне было девятнадцать, когда я ушел в тайгу. Мы стали мстить обидчикам, нападая на них, когда те стали. Вооружившись трофейным оружием, мы слали жестоко расправляться с разрозненными отрядами татар. Вкусив способ легкой наживы и запах крови, мы стали жестокими и беспощадными разбойниками. Ради своего блага мы отступили от своих принципов и стали грабить всех, кто нам попадался…
Но вот как-то зимой мы напали на обоз, в котором оказались казаки. Получив достойный отпор, еле унесли ноги. И все бы ничего, только с тех пор рука моя отсохла, а сам я стал калекой. Лихой казак из обоза так перекрестил меня оглоблей, что у меня не только рука выскочила из плеча, но и ноги отнялись. Мои сподвижники разбежались, а я остался лежать один на морозе. Но, на мое счастье, меня подобрал старый китаец. Искалеченного и замерзшего он перетащил меня в свое жилище в лесу, где и оставил меня до полного излечения. Он поставил на ноги, но я остался калекой на всю жизнь. Я стал хромым и горбатым, а левая рука болталась веревкой на разбитом плече. Старый Дзинь, так звали моего спасителя, успокаивал меня, утверждая, что тело у человека не самое важное, главное в нем душа. Очень он сокрушался по этому поводу, считая, что он не долечил мне душу. Он учил меня добру и смирению, терпению и любви, он рассказывал мне о Конфуции и мудрых китайцах, он приводил примеры из Библии и пересказывал притчи Иисуса Христа. Но я его не слышал. Я хотел только одного - отомстить всему миру за свою искалеченную жизнь.
Прожил я у него до весны, и когда совсем потеплело, ушел, даже не поблагодарив своего спасителя. Я ушел совсем и навсегда, но спустя время я очень часто вспоминал его умные наставления. В тайге я нашел бывших сподвижников и взялся за старое ремесло. В шайке меня уважали и даже побаивались за крутой нрав и особую жестокость. Очень уж я ловко рубил головы людям своей правой рукой.
Митяй с азартом рассказывал нам свою страшную историю, а мы с Дашей время от времени переглядывались и пожимали плечами.
- Еще много «подвигов» я успел совершить за свою короткую и непутевую жизнь, - продолжал Митяй, - но я остановлюсь на главном.
- Этот случай перевернул всю мою дальнейшую жизнь. Случилось это лет пять назад, а то и больше назад. К тому времени наша шайка превратилась в большое разношерстное войско разбойников. Кого в нем только не было! Были в нем и татары, и русские, монголы и грузины, были украинцы и даже евреи. По вечерам одни молились Аллаху, другие Иисусу, а третьи Будде или еще кому. Я же никому не молился, потому что не верил никакому Богу. В лесу, когда я ушел от старого китайца, я был зол на весь белый свет. Я считал, что Бог ко мне был несправедлив, что Он незаслуженно меня наказал, сделав меня калекой. Тогда в гневе я выбросил свой нательный крест и талисман старого Дзиня. Я отказался от Иисуса и от Бога вообще.
Теперь, глядя на своих друзей – разбойников, мне было трудно понять этих убийц, которые лицемерили перед своими богами. Сегодня они молили его о прощении, а завтра уходили убивать ни в чем неповинных людей ради своей наживы. «Богу молитесь, а черту кланяетесь!», - часто посмеивался я над ними. Кто-то обижался, а кто-то пытался оправдаться, рассказывая мне всякие небылицы.
Митяй вдруг закашлялся и потянулся к миске с водой.
Даша, воспользовавшись случаем, тихо прошептала мне на ухо:
- Мне страшно.
- Не надо бояться, - успокаивал Митяй, - этого злодея больше нет.
Выпив воды, он продолжил свой рассказ:
- Как я уже говорил, к тому времени наша банда стала большой силой, и мы нападали не только на обозы и деревни, мы делали набеги на мелкие городишки и даже мало укрепленные крепости. Конечно, это было не спонтанно. К нападению готовились, и только после информации осведомителей банда налетала на деревню или заставу.
Так случилось и в этот роковой день. Наш главарь Барчук – здоровенный хохол, давно мечтал посчитаться с воеводой Саввой за смерть своего младшего брата, но поскольку сил сразиться в открытом бою не хватало, Барчук пошел на хитрость и подкупил охранников крепости. В слободе также работали его лазутчики и информаторы, которые наблюдали и сообщали о жизни в воеводстве.
И вот однажды к Барчуку явился осведомитель с докладом и сообщил, что в деревне отмечают большой праздник по поводу юбилея заставы и поднятия большого колокола на колокольню. Что народ в деревне весь перепился, а в крепости остались только горстка охранников, да многочисленные гости. Дружина Саввы в данный момент преследовала недобитые отряды татар, и застава осталась под прикрытием личной охраны воеводы. Такой случай Барчук не мог упустить, и мы той же ночью, выслав разведку вперед, выдвинулись к деревне.
Рано утром мы вошли в крепость. Ворота открыли подкупленные стражники, и банда без труда ворвалась в спящую деревню. Очень скоро крепость сдалась, а воевода сбежал со своей свитой, оставив народ на растерзание разбойникам. Началась паника, всюду горели дома и раздавались крики о помощи. Начался грабеж и мародерство.
Я ходил по крепости и наблюдал, как страдали люди, как мои друзья издевались и насиловали женщин. Мне было совсем не жалко ни стариков, ни женщин и даже детей. Я жалел только себя и винил всех в своей неполноценности. Меня одолевала зависть и злоба, когда я замечал, как мужики из моей шайки по-звериному овладевали женщинами, как они, блистая удалью, валили противника наземь. Мне было больно за то, что я не мог, как они, сойтись в борцовском поединке и не похвастаться своей силой и удалью. Я был жалким калекой, который мог с трудом забраться на небольшую кобылу, чтобы потом рубить шашкой головы людям, проклиная весь мир за свое уродство.
Минуя пылающие строения, я вышел на площадь крепости, не тронутую огнем. Здесь, в ее середине стояла деревянная церковь и высокая колокольня, наверху которой находился еще не закрепленный к хомуту колокол. Он стоял на лесах, приготовленный для финального завершения работы. В голове у меня вдруг созрел дерзкий план – скинуть колокол вниз. Обиженный на весь мир, я хотел как можно сильнее досадить людям, которые с большим трудом подняли это громадное чудо на колокольню. Я подговорил друзей, и пятеро крепких мужиков с помощью рычага стали двигать колокол к краю лесов. Я находился внизу и руководил операцией, разгоняя зевак на безопасное расстояние. Когда полусфера колокола появилась у нас над головами, я оповестил об опасности. Через минуту колокол накренился и стал сползать с лесов. Люди бросились врассыпную, а я оставался на месте. Больная нога вдруг отказала, и я присел на землю. В тот же момент стопудовый колокол накрыл меня, оглушив своим могучим набатом…
Когда я очнулся, то не сразу понял ситуацию, в которую попал. Голова гудела, а в ушах еще звучал колокольный звон. Осознав, что со мной произошло, я тут же потерял сознание. Так продолжалось несколько раз, и я, приходя в себя, мог осознать весь ужас моего положения. У меня началась паника, и я бился в агонии, предпринимая бессмысленные попытки для освобождения. От ужаса я проваливался в забытье и это продолжалось без конца, пока я, обессилев от усилий, ощутил весь ужас своего положения. Я кричал и стучал по колоколу, но меня никто не слышал, я был заживо погребен под его тяжелой броней. В этой металлической капсуле было неимоверно тесно. Пытаясь расположиться поудобнее, я то и дело во что-то упирался. То это была стенка колокола, то его огромный язык, который занимал большую часть моего пространства. В темноте мне не хватало воздуха, и я терял сознание, находя в этом утешение. Я хотел умереть, я заставлял себя это сделать, но я продолжал жить и мучиться в ужасной тюрьме. Со временем я стал привыкать к своему положению и все же нашел позу, в которой можно было как-то разместить свое израненное тело.
Вдруг рядом я заметил небольшую трещину в стене колокола. Как видно, она образовалась от удара о землю. Это мизерное отверстие служило мне единственным источником света и воздуха. И это было не столько источником жизни, сколько напоминанием о том, что за стенами моей тюрьмы продолжали жить люди, обиженные мною. В отчаянии я стал рыть подкоп. Царапая землю здоровой рукой, я ломал ногти и калечил себе пальцы. Мои попытки прекратились, когда я почувствовал, как моя ладонь коснулась поверхности большого камня. Надежды рухнули, и я приготовился умирать. В ожидании конца я перебрал свою жизнь и вспомнил забытые молитвы. Я вспомнил о Боге.
Теперь, когда я находился на краю жизни, в памяти вдруг всплыл и образ старого китайца. Еще тогда, когда я находился у него на излечении, он пророчил мне трудный путь к Богу. Старик утверждал, что только Он спасет и вернет меня к жизни. «Где Бог – там и любовь, а где любовь там и жизнь!..», - говорил старый Дзинь.
- А что такое любовь? – спрашивал я тогда.
Не получив ответа, я впадал в размышления, которые мне предавали силы, чтобы справляться с невыносимыми страданиями. Меня мучило удушье, болели суставы, у меня разрывалась душа и болело сердце. Но я не сетовал на судьбу, и любую новую боль, которая появлялась каждую минуту, принимал как должное.
Здесь Митяй замолчал, а я, сгорая от любопытства, спросил:
- А что было дальше? Как ты выбрался из своего заточения?
Отхлебнув из миски воды, он продолжил:
- Не знаю, сколько я просидел в своей темнице, но я уже не просил смерти и не просил пощады. Меня уже не беспокоила боль, не мешала теснота, и я ждал развязки, мысленно разговаривая с Богом.
- Но вот однажды, - продолжал Митяй, - я услышал голоса людей и возню за стенкой колокола. Кто-то царапался и стучал снаружи. Я не придал этому значения, но вскоре заметил, как у кромки колокола стал пробиваться свет. Кто-то шел мне на помощь, делая подкоп. Я не дернулся и не отозвался, когда голос спасателя прозвучал совсем рядом. Отверстие у основания колокола увеличилось, а голоса людей становились громче и разборчивее. Когда свежий воздух ворвался в мою тюрьму, голова моя закружилась, а я потерял сознание.
Очнулся я в небольшой избе на кровати.
Солнечный свет слепил мне глаза, и я не сразу разглядел лицо женщины, сидевшей у моего изголовья. Сиделкой оказалась девочка лет пятнадцати. Звали ее Анной, и она была рада моему пробуждению. На мой вопрос: «Где я нахожусь?» - она ответила длинным рассказом обо мне и моей печальной истории. Мы подружились и вскоре свободно разговаривали на все интересующие нас темы. Она догадывалась кто я, но не хотела затевать эту тему, уходя от моих вопросов.
И вот однажды, когда я стал самостоятельно передвигаться по избе, к нам пришли местные мужики. Один из них признал во мне разбойника, который убил его брата. Они, недолго думая, приговорили меня к смерти. Кто-то советовал заколоть меня вилами, кто-то зарубить топором, а кто-то предлагал отвести меня к воеводе на суд. Пошумев, они ушли, пообещав мне скорую расправу. Я не испугался, а подошел к окошку и увидел огромное небо с белыми облаками. Они походили на больших птиц, проплывающих по голубой глади неба.
- Какое голубое! – подметил я.
Я вдруг заметил, что под окном росла белая береза, а по соседству расположился большой куст боярышника. Он тянулся к дереву, касаясь его листвы своими красными плодами. Где-то совсем рядом просвистел клест, а на верхушке березы запел свою песню скворец.
- Как же я раньше этого не замечал? – ухмыльнулся я.
Я прислушался к пению птиц, а услышал громкое всхлипывание.
У икон плакала Аннушка. Я подошел к ней и положил свою здоровую руку ей на плечо. Она вздрогнула и, перекрестившись, продолжала усердно молиться. Я взглянул на образа и заметил, как несколько пар глаз посмотрели на меня. Среди ликов святых я увидел Бога. Он смотрел на меня своими голубыми глазами, и я невольно произнес:
- Надо же, голубые как небо!..
- Они тебя убьют, я их знаю, – услышал я голос Аннушки.
- На все Божья воля, – ответил я и трижды перекрестился.
Я вдруг вспомнил слова старого китайца: «Господь тебе оставил правую руку для крестного знамения, а не для того, чтобы ты, размахивая саблей, лишал людей жизни!» Я посмотрел на свою правую руку и вспомнил лицо доброго китайца. Узкие глаза, смешная бородка и тихая размеренная речь с голосом ребенка. Я стал вспоминать притчу Иисуса Христа о заблудшей овце, рассказанную мне Дзинем, но мои размышления прервал встревоженный голос Аннушки.
- Сегодня ночью я тебя выведу из крепости. Я не оставлю тебя!
Сколько добра и сострадания было в этом маленьком человеке…
Митяй встал на ноги и стал оправдываться:
- Совсем ноги затекли, я сейчас продолжу.
Он потоптался на месте, и облокотившись на клюку, продолжил:
- Аннушка, как и обещала, вывела меня из крепости и проводила до самого леса. Утром мы уже были в безопасности, и я узнал, что она покинула свой дом, чтобы уйти в монастырь. Я пошел с ней, не желая больше возвращаться к ненавистному прошлому.
* * *
Мы шли долго и, хотя путь был нелегким, нам было хорошо вдвоем. За все это время, проведенное с Аннушкой, я сильно привязался к ней. Я замечал, что мои отношения к ней были чем-то большим, чем привязанность, уж очень трепетно и нежно я думал о ней. Я восхищался и с таким умилением смотрел на нее, что на глазах наворачивались слезы. Рядом с ней мне было так хорошо, что я забывал о всех своих жизненных передрягах. Мне хотелось жить и радоваться каждому дню, проведенному рядом с ней. Иногда я даже пугался своих чувств и тайно благодарил Бога за подаренное мне чудо.
Но вдруг все закончилось и рухнуло в один миг. Аннушка умерла.
- Как умерла? – воскликнула Даша.
Митяй не ответил, и мы заметили, как его глаза заблестели от слез.
- Накануне, - продолжил Митяй, - когда мы переходили безобидное болотце, и я провалился в яму. Освободиться самому не удавалось, и на помощь пришла Анна. Битых два часа мы барахтались в этом болоте, прежде чем выбрались на сушу. Только к вечеру мы развели костер, и только к ночи мы смогли обсохнуть и согреться у огня.
Утром у меня начался жар. Все мое тело ломало и горело огнем. Аннушка крепилась и, скрывая свое недомогание помогала мне. Ночью у меня началась агония, и я просил смерти. Напуганная девочка, перенося свою боль, продолжала меня лечить. Она прикладывала мне примочки, читала молитвы и все время просила меня не умирать.
- Как же я без тебя? Я не хочу без тебя! – причитала она.
Митяй замолчал, но вскоре, проглотив слезу, продолжил:
- Утром я проснулся от яркого света. Солнечные лучи слепили мне глаза, а на моей груди лежала головушка Анны. Я осторожно вытащил свою занемевшую руку и прикоснулся к ее щеке. Она была холодная как лед. Я испугался и стал целовать ее холодные губы. Я прижимал ее к себе, но ничто не могло вернуть ее к жизни. Она умерла.
Здесь Митяй не выдержал и зарыдал. Слезы крупными каплями вытекали из его глаз. Он всхлипывал и неуклюже смахивал их своей единственной рукой. У меня тоже к горлу подкатил комок, а Даша заплакала. Наступила большая пауза. Каждый из нас думал о своем. Я, тронутый рассказом Митяя, растревожился о Даше, а она, в свою очередь, испуганно смотрела на меня своими влажными глазами.
Луна была высоко и освещала наше скромное пристанище. Где-то недалеко прокричал филин, а в костре громко затрещали дрова.
Нарушив молчание, Митяй заговорил:
- Три дня я пролежал рядом с ней. Я не мог понять, почему не я – убогий калека и большой грешник, а эта безгрешная девочка так рано покинула этот мир? Почему так распорядился Бог? Ответ не заставил себя долго ждать, и я понял. Смерть забрала у меня самое дорогое, что было у меня в этой жизни, забрала то единственное, ради чего мы все живем. Что бы я на себе испытал утрату. Она забрала у меня любовь и надежду. Не спросив меня, она в одно мгновение лишила меня всего!..
Митяй ухмыльнулся и с непонятной улыбкой добавил:
- Только она косой, а я шашкой!..
Мы переглянулись, а он, тяжело вздохнув, продолжил:
- Я не похоронил Аннушку в лесу. Я не мог бросить ее одну в тайге и отдать ее юное тело земле без ритуала. Я решил выполнить ее последнее желание и, соорудив носилки, доставил в монастырь.
Строгая игуменья Серафима, выслушав меня, забрала Аннушку, и сестры, соблюдая обряд погребения, похоронили ее на монастырском кладбище. Сорок дней я пробыл в монастыре. Я работал на скотном дворе, косил сено и делал всю работу, которая была мне под силу.
Там я познакомился со старцем Алексием. Он был слепым и уже не вставал с кровати. Монашки досматривали немощного и полуживого старца, отдавая ему дань своего уважения.
- Он был мучеником и пострадал за веру, - рассказывала мне игуменья Серафима. - Всю свою жизнь он проповедовал православие и Бога нашего Иисуса Христа. Прославляя веру, он ходил по деревням и селам, минуя сотни верст. Он заходил в города и воеводства, но однажды в лесу он наткнулся на стан разбойников. Его приняли как блаженного и приютили у себя в лагере. Алексий не испугался и начал свою проповедь, призывая людей к миру и любви. Уже очень скоро многие из разбойников, слушая старца, стали задумываться о своей грешной жизни. Многие из них, осознав свое падение, стали уходить из шайки. Разбойникам это очень не понравилось, и они жестоко расправились с Алексием. Они избили старика, засыпали ему глаза известью, вырезали язык и, покалеченного, бросили умирать в болото.
Как старец выжил никто не знал. В монастырь Алексия привез мужик с обозом, подобравший его на тракте. Игуменья Серафима приняла старца, узнав в нем проповедника Алексия. Так он и остался в монастыре под покровительством игуменьи и добрых сестер. К нему и отвела меня Серафима, чтобы я поведал ему свою историю.
Целый день я провел со старцем, рассказывая ему свою жизнь. Алексий молчал и только изредка, вздыхая, открывал рот, пытаясь что-то сказать. Уже к вечеру, когда колокол стал созывать на вечернюю службу, он положил мне на колено свою худощавую руку и открыл больные глаза. Его пальцы скрестились в двуперстие, а ладонь трижды дернулась у меня на коленях. Я понял, что лишенный сил Алексий, таким образом благословил меня на дальнейшую жизнь.
Свой разговор я пересказал игуменье, и она, желая мне помочь, предложила идти к преподобному старцу Варлааму, в леса под Тобольском. Она уверяла меня, что именно там, рядом с ним, я смогу обрести покой и утешение. Так я и сделал, и отправился в дорогу. Но путь оказался для меня слишком тяжелым и поэтому я застрял здесь, на полпути до заданной цели. Старые раны мешали мне продвигаться, но я мысленно уже беседовал со старцем Варлаамом…
На следующий день мы расстались с Митяем и продолжили путь к племени хантов. Каждый из нас истолковывал историю Митяя по-своему, и каждый находил в его рассказе главное для всех нас…
