– А о чем идет речь? – поинтересовался Хейнеман. – Может быть, мы вместе подумаем, можно ли помочь в вашем деле?, – предложил он искренне.
Я напустил на себя смещение, продолжил:
– Видите ли, герр Хейнеман, я подружился тут с одной немецкой девушкой, а война началась так внезапно, что я даже не успел с ней попрощаться. Мне очень хочется получить возможность хотя бы на часок выбраться из посольства, чтобы увидеть её в последний раз. Ведь вы сами понимаете, что означает война. Возможно, мы больше никогда не увидимся. Ведь всем нам строго запрещено покидать посольство…, – закончил я грустно.
– Надо подумать, – сказал серьёзно Хейнеман.
Закурив сигарету, он задумался. Несколько минут он молчал. Затем, как бы рассуждая вслух, сказал:
– Мои ребята, охраняющие посольство, знают, что я выезжаю вместе с Вами, когда надо ехать на Вильгельмштрассе. Они уже привыкли к тому, что мы выезжаем вместе. Это для них обычное дело. Вряд ли они обратят внимание, если мы снова выедем в город… и я там где-либо высажу Вас, а затем через час подберу и мы возвратимся в посольство. Пожалуй, такой вариант вполне реален, как Вы думаете?, – спросил он.
Из соображений предосторожности я сперва принялся уверять Хейнемана, что ему нет смысла идти на риск из-за такого пустячного дела. В конце концов я как-нибудь переживу разлуку, не попрощавшись со своей девушкой.
Но Хейнеман все более энергично настаивал на своём плане, и в конце концов я дал себя убедить в том, что эту операцию можно осуществить.
– Если всё хорошо продумать и заранее подготовить, – убеждал меня Хейнеман, – то операция пройдет благополучно.
Конечно, полной уверенности в том, что эсэсовский лейтенант искренне согласился помочь большевикам, у нас не было.
Оказавшись со мною за воротами посольства, он запросто мог арестовать меня, препроводить в гестапо и поднять шум вокруг «подкупа» офицера войск СС.
Надо было по-прежнему проявлять осторожность.
Прощаясь с Хейнеманом, я сказал, что все ещё не уверен, стоит ли воспользоваться его предложение.
Но пригласил обер-лейтенанта зайти вечером.
Когда Хейнеман ушел, мы с Бережковым стали совещаться, – нужно ли идти до конца?
Ведь с этим был связан большой риск, чреватый немалым политическим ущербом.
В то же время перед нами открывалась возможность связаться с Москвой. После долгой дискуссии и взвешивания всех «за» и «против» было всё же решено пойти на эту операцию.
Обер-лейтенант Хейнеман был, как всегда, точен.
Мы сели за стол. Хейнеман находился в отличном расположении духа.
Он много шутил, рассказывал о своём сыне, о том, как они до войны ездили на лето в Баварские Альпы, где весело проводили время.
Хейнеман то и дело подтрунивал надо мною, вспоминая о том, как ещё после первой мировой войны он, оказавшись в плену во Франции, влюбился в одну француженку, а потом должен был с ней расстаться.
– Хотя я уже и не молод, – сказал Хейнеман, – но я понимаю, что для вас означает возможность еще раз увидеться с этой девушкой.
Условились, что проведем намеченную операцию на следующее утро в 11 часов, когда Хейнеман после обхода караула зайдет в посольство. Предусмотрели мы и такую деталь: воспользоваться автомобилем «Опель-Олимпия», чтобы не привлекать к себе внимания на улицах Берлина. Хейнеман сказал, что заранее свяжется с министерством иностранных дел, чтобы выяснить, не собираются ли меня вызвать в утренние часы на Вильгельмштрассе.
Помимо обсуждения этих деталей, все выглядело так, будто речь идет о каком-то невинном пикнике.
– Может быть, Хейнеман и в самом деле поверил в мою версию о девушке?, – задавался я вопросом.
А если нет, то он умело делал вид, что помогает свиданию влюбленных.
Но у меня на душе всё же скребли кошки. Я распрощался с Хейнеманом довольно поздно, всё еще не будучи полностью уверенным в том, как он поведет себя завтра и что вообще принесет следующий день.
В 00-00 часов по Москве все посольские затаив дыхание с надеждой слушали сводку «Совинформбюро». Даже дети и те прекращали свою возню… понимая уже всю серьёзность происходящего вокруг.
Левитан своим пронзительным голосом, старательно подбирая интонацию, сообщил:
«25 июня подвижные части противника развивали наступление на Вильненском и Барановичском направлениях.
Крупные соединения советской авиации в течение дня вели успешную борьбу с танками противника на этих направлениях.
В ходе боя отдельным танковым группам противника удалось прорваться в район Вильно – Ошмяны.
Упорным сопротивлением и активными действиями наших наземных войск пехотные соединения противника на этих направлениях отсечены от его танковых частей.
Попытки противника прорваться на Бродском и Львовском направлениях встречают сильное противодействие контратакующих войск Красной Армии, поддержанных мощными ударами нашей авиации.
В результате боёв механизированные соединения противника несут большие потери. Бой продолжается.
Стремительным контрударом наши войска вновь овладели Перемышлем.
На Черновицком направлении наши войска отбили крупные атаки противника, пытавшегося форсировать реку Прут.
На Бессарабском участке фронта войска Красной Армии прочно удерживают позиции на восточном берегу реки Прут, успешно отражая многочисленные попытки противника форсировать её.
В районе Скулени противнику, при его попытке наступать, нанесено значительное поражение.
Его остатки отбрасываются за реку Прут. Захвачены немецкие и румынские пленные.
Наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по аэродромам немцев в Финляндии, а также бомбардировала Мемель, корабли противника севернее Либавы и нефтегородок порта Констанца.
В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии за 25 июня сбито 76 самолётов противника… 17 наших самолётов не вернулись на свои базы.
Немецкий лётчик, взятый в плен после того, как его самолёт был сбит нашей авиацией на советско-финской границе, заявил «С русскими воевать не хотим, дерёмся по принуждению. Война надоела… за что дерёмся, не знаем».
На одном из участков фронта немецкие войска шли в бой пьяными и несли большие потери убитыми и ранеными. Пленные немецкие солдаты заявили: «Перед самым боем нам дают водку».
Молодые бойцы-зенитчики Н-ской части в первый день боёв ещё неуверенно вели огонь по самолётам противника. На другой день эти бойцы уже действовали хладнокровно, стреляли метко и сбили за день 9 германских бомбардировщиков.
Наши лётчики Н-ской авиационной части в воздушных боях сбили 10 самолётов противника. Командир полка, Герой Советского Союза майор Коробков сбил два бомбардировщика противника.
Радист-стрелок Шишкович во время исполнения боевой задачи сбил два самолёта противника системы «Мессершмитт».
Командир Сорокин при выполнении боевой задачи девяткой самолётов был атакован 15-ю самолётами противника, в бою сбил 6 самолётов и потерял четыре.
Майор Ячменёв, будучи ранен в обе ноги, отказался ехать в госпиталь и продолжал выполнять боевые задачи.
Лётчики Н-ской авиачасти (район Станислава) сбили 19 самолётов противника: два самолёта сбито зенитной артиллерией – расчётами младших командиров Ковалёва и Милахова. Четыре немецких лётчика взято в плен бойцами этих расчётов. Всего взято в плен 12 немецких лётчиков.
Героически сражались лётчики Н-ского авиаполка, который уничтожил 13 самолётов противника, потеряв один.
Красноармеец Н-ского стрелкового полка Романов, подкравшись к вражескому разведчику-мотоциклисту, уничтожил его.
Командир подразделения этого же полка младший лейтенант Мезуев, будучи трижды ранен, не ушёл с поля боя и продолжал вести бой.
Шофёр строительного батальона Н-ского воинского соединения задержал четырёх немецких лётчиков, которые выбросились с подбитого самолёта и пытались скрыться.
Командир одной из пулемётных рот, находясь в окружении более 8-ми часов и непрерывно ведя бой с противником, отбивал блокировочные группы и несколько раз восстанавливал связь с дотами. Несмотря на превосходство противника командир пулемётной роты удержал позицию до прихода подкрепления.
Младший сержант Трофимов, командир орудия, в обстановке, когда орудие находилось в окружении противника, а боевой расчёт орудия был выведен из строя, увёл в укрытие трёх раненых бойцов своего орудия, а затем сам хладнокровно расстреливал противника прямой наводкой. Когда сопротивление стало бесполезным (танки противника были почти на огневой позиции), Трофимов взорвал орудие, а сам умело вышел
из окружения врагов.
Командир Н-ского батальона капитан Кошель во время боя умело организовал систему пулемётного огня. Он спокойно допустил противника на близкое расстояние и взял его под перекрёстный пулемётный огонь. Две вражеские роты были уничтожены.
Имеется много фактов, что крестьяне оказывают частям Красной Армии активную помощь в вылавливании вражеских парашютистов-диверсантов. Так, в районе Херца крестьяне поймали и доставили в воинскую часть трёх парашютистов-диверсантов, выброшенных с самолёта».
На этом позитивном моменте Левитан закончил передачу сводки «Совинформбюро».
Факты личного героизма и умелых действий бойцов и командиров Красной Армии существенно ободрили нашу колонию, запертую в самом центре вражеского логова.
Тупиков ходил гоголем, как будто это он одновременно на земле, в небе и в море воевал героически с гитлеровцами. Он охотно и с удовольствием принялся комментировать услышанное, а особенно эпизоды героизма воинов «на фронте борьбы с фашистскими захватчиками», как быстро придумали штамп этому местные партийные и комсомольские вожаки.
Вроде как уже никто и не вспоминал, что совсем недавно восхищались успехами фашистов и горевали с ними например о потопленном англичанами суперлинкоре «Бисмарк»…
Я же хорошо понял и без всякого моего внутреннего знания, что не от хорошей жизни Левитану дали зачитывать героические, но в масштабах войны, малозначительные эпизоды.
С особой тревогой прозвучало в сводках новое слово «окружение». Пока в связи с отдельными бойцами или орудиями. Но я то понимал, что уже третьи сутки бьются в полном окружении наши пограничники, защитники Брестской крепости и других УРов к которым не смогли пробиться на помощь части прикрытия границы.
Я конечно ничего этого никому не сказал, а молча ушёл спать, готовясь к следующему непростому дню…
На следующий день… в назначенное время Хейнеман не появился. Это нас встревожило.
– Что будет, если он нас обманул и гестапо уже узнало о нашей с ним договоренности?, – задавались мы вопросами.
И конечно легко понять то нервное напряжение, в котором все мы находились, когда около двух часов дня у ворот раздался звонок. То был Хейнеман.
Он извинился за опоздание: внезапно ухудшилось состояние здоровья его жены, и он был вынужден задержаться дома.
Зато он договорился с министерством иностранных дел о том, чтобы из-за его личных дел сегодня никаких встреч на Вильгельмштрассе не назначали.
Таким образом, мы можем спокойно осуществить наш план.
Мы зашли в приемную. Пока Бережков угощал Хейнемана водкой, я отправился в гараж и выкатил к подъезду «опель».
Хейнеман с трудом забрался на переднее сиденье рядом с водителем, в качестве которого сегодня был Бережков.
К тому же ему мешал болтавшийся на боку длинный палаш.
В конце концов, отстегнув пряжку, он бросил палаш на заднее сиденье, где уже находился я.
Курьер охраны распахнул ворота, Хейнеман козырнул эсэсовцам, и мы оказались на воле.
Посмотрев назад, я убедился, что за нами никто не увязался.
Все эти дни мы ездили только в министерство иностранных дел.
Чтобы не вызвать подозрения, мы и теперь повернул налево у Бранденбургских ворот и проехал несколько кварталов по Вильгельмштрассе. Затем «опель» помчался дальше по берлинским улицам.
Они производили какое-то странное впечатление. Было пасмурно, но тепло и сухо.
Блестели зеркальные стекла витрин, не торопясь шли прохожие, на углах продавали цветы, дамы прогуливали собак – как будто ничего не изменилось. И в то же время сознание, что на Востоке уже несколько дней бушует пожар войны, что мы находимся в логове нашего смертельного врага, налагало свою печать на казавшиеся мирными картинки Берлина.
Мы заранее условились, что они высадят меня у большого универсального магазина КДВ (Кауфхауз дес Вестенс). Там было легко затеряться в толпе.
К тому же поблизости находился вход в подземку. Спустя два часа они должны были подобрать меня в другом месте, у метро «Ноллендорфплатц».
Когда машина остановилась, я быстро вышел и тут же исчез в толпе.
Добежав до ближайшей телефонной будки, я в неё ловко заскочил, вставил пфенинг и набрал знакомый номер американского посольства в Берлине.
Через несколько гудков, показавшихся мне вечностью, там наконец сняли трубку и по-американски ответили «хэлоу».
Я в ответ протараторил:
– Мне срочно посла… Говорит венский друг мистера Леланда… – сказал я по-немецки, дабы не привлекать английским внимание прохожих.
Там на несколько секунд запнулись и ответили уже на сносном немецком:
– Одну минуту…
Раздался щелчок и затем… как всегда бодрым голосом… радостно поздоровался со мною посол:
– Гуд дэй, мистер … эээ …
Я вынужден был перебить посла и быстро заговорил:
– Мистер Моррис… Это я… Только без чинов… Давайте встретимся через полчаса у «кролика»…
Слово «кролик» я сказал по-английски.
– Окей, – коротко ответил он, и я опустил трубку на рычаг.
Если … а это наверняка… что телефон посольства САСШ в Берлине на прослушке, то они не смогут за такое короткое время отследить звонок.
Но на всякий случай я незаметно протёр всё, за что брался платком и быстро покинул будку.
Затем я направился к берлинскому оперному театру с названием «Кролль».
