– Рабочий день с семи вечера до четырех утра, – пояснила она, тыча в салфетку.
– Выходные – каждое воскресенье? – спросила я.
Она отрицательно покачала головой:
– Только два выходных в месяц. И в какие дни – решает Ёдоясан.
– А можно было бы мне найти ещё одну работу? Полы мыть, к примеру? – сказала я.
Она подпрыгнула на стуле:
– Нет! У тебя только с нами рабочий контракт! Мы всё оплачивали!
– Хорошо, хорошо, – успокоила я её.
– Ваш макияж очень слабый. Только ресницы. Это неправильно. Надо много-много! – она выпятила губы, чтобы показать акценты, – Яркая помада. Понимаешь? И большие глаза! Мазать глаза надо сильно. И каждый день разные вечерние платья. Вы много привезли одежды?
– Да, да. И платья, и брюки.
– Только платья, – отрезала она, – Вы – леди! Стричься тоже нельзя. У тебя длинные волосы, – обратилась она к Ольге, – Это хорошо. Но чёрные волосы – это плохо. У всех японцев чёрные волосы. Поэтому японцы любят блондинок. Ты должна перекраситься в светлый.
– Да как я перекрашусь, – возмутилась Ольга, – скажи ей, что я брюнетка от природы!
Я собралась было перевести, но Танаке было достаточно интонаций Ольги, чтобы понять смысл сказанного.
– Не хочешь краситься – не надо, – ответила она зло, – Но гостей у тебя не будет, хоть ты и хорошенькая. Иногда будут дни, когда вам будут выдавать специальную одежду для праздников, – продолжала она, – Кимоно, одежда для школьниц и…
Тут она сказала какое-то слово, которое я не могла понять. Танака нарисовала на салфетке что-то похожее на плавки и топик.
– Танакасан! Я певица, я певица! – негодующе стучала я себе в грудь кулаком, – Посмотри, Ольга! Что за фигню она тут рисует! – злилась я.
– Да, да-а, ты певица! Конечно, певица! – заверяла меня в ответ Танака.
Когда мы приехали в апартаменты, нам открыла приятная девушка с наивными голубыми глазами. Выражение лица у неё было таким же печально-уставшим, как у тех русских, которые были в клубе.
Танака, сделав недоумевающие глаза, проорала с порога:
– Вы до сих пор не собрали вещи? Быстрее собирай своё тряпьё и тех двоих.
– Мои вещи собраны. К вещам подруг я прикасаться не имею права, – тихо ответила девушка.
Танака негодующе потрясла головой, не желая слушать:
– Go home! Go home!», – повторяла она взбешённо.
– Какой «go home»? – озадаченно говорила сама себе девушка, – мы отработали всего четыре месяца.
– Так вас ведь в другой клуб отправляли, вроде. Разве вас высылают в Россию? – спросила я.
– Да нет, конечно. У нас шестимесячный контракт. В другой клуб переправят. Уже третий клуб за четыре месяца.
– Почему?
– Потому что мы не приносим того дохода, который ждут от русских. А какой может быть доход, если мы только-только накапливаем гостей, а нас снова перебрасывают в другое место. А на то, чтобы гости стали ходить, уходит как минимум месяц. Господи, сил больше нет, – у нее мелькнули злые отчаянные слезинки.
Девушка представилась нам Натальей и с усталой улыбкой показала нам квартиру.
– По японским меркам это очень большая квартира. Здесь три комнаты. Для вас двоих это настоящая роскошь.
Квартира показалась нам едва ли не игрушечной. Потолки были такие низкие, что я могла стать на носки и, подняв руки, без усилий достать до потолка при своем небольшом росте. Весь интерьер комнат составляли лишь соломенные маты и встроенные ниши безо всяких изысков и украшательства. Стульев и кроватей не было. Легко вынимающиеся из пазов раздвижные створки служили наружными стенами и одновременно выполняли роль окон. Они не защищали даже от слабого октябрьского ветра. Слегка вибрировали. Такая обстановка действовала несколько угнетающе и внушала чувство уязвимости. Впрочем, кухня оказалась замечательной со всеми нужными атрибутами для приготовления пищи. Там же стоял большой телевизор с видеомагнитофоном. В центре кухни был маленький столик, и вместо стульев возле столика валялось множество маленьких подушек.
Танака ходила из комнаты в комнату, проверяя, всё ли на месте. Я валилась с ног.
– Танакасан, нет ли в этих апартаментах полотенца? Очень хочется принять душ и лечь спать.
Она вдруг расплылась в улыбке:
– Я подарю тебе своё.
И через минуту с той же неестественно-любезной улыбкой она вынесла мне из комнаты новое большое полотенце. Любезность эта не являлась её характерной чертой. Я насторожилась.
– А что она так мне скалится? – спросила я Наталью.
– Возлагает на тебя большие надежды. Пока ты потенциальный источник дохода – тебе улыбаются, – пояснила она.
– А нет ли здесь магнитофона? Мне нужно петь, репетировать, – спрашивала я Танаку. Порывшись в своих закромах, Танака отыскала и магнитофон.
Она терла глаза и таращила их, чтобы не уснуть на ходу.
– Пойду посплю, – сказала она и легла на матрас в одной из комнат. Через минуту мы услышали храп.
– Что же это за работа такая? Почему они так с вами обходятся? – спрашивала Ольга Наталью, – Они не любят русских?
– Да не в этом дело, – вяло отвечала Наташа, – Они любят всех, кто приносит много денег.
– А как приносить много денег?
– Вы плохо знаете, в чем заключается работа хостесс?
– Ну, я знаю, что надо сидеть с гостями, общаться, развлекать их, – говорила Ольга, загибая пальцы, – А как их развлекать без языка? Я же не знаю японского. А как ты общаешься?
– Немножко по-японски, немного по-английски. Был у меня в этом клубе гость, который чуть-чуть по-русски говорит. «Я больше не хотеть, – говорит, – душевная рана. Я хотеть честная русская, чтоби вэчная любов». Она засмеялась. Есть, конечно, нормальные гости. Но иногда, слава богу, редко, такие придурки встречаются!
– Какие такие? – перебила я.
– Ой, да тошно вспоминать, – неохотно сказала она, – Пришел как-то довольно молодой, с виду приличный такой мужчинка. Очень возбужденный был и пьяный. И что-то он мне начал такое рассказывать про свою девушку. Что хорошая она у него и честная. Но вот только что они почему-то поссорились якобы. И вдруг как ударил меня по лицу наотмашь. Я подскочила, побежала в туалет. Рыдаю, не могу успокоиться. А Момин, есть там менеджер такой, пакистанец, стучит мне в дверь и орет, что, мол, иди к клиенту, а то он уйдет. Я выхожу к Момину заплаканная, говорю: «Я не пойду к этому гостю». А он: «Пойдешь. Он извинится». Я умылась, подкрасилась. Села снова за столик к этому уроду.
– Извинился? – испуганно спросила Ольга.
Она устало подперла голову рукой:
– Да извиниться-то – извинился. Но как? Через губу говорит: «Ну извини, что это ты такая обидчивая?». Я до сих пор не пойму, за что он мне так влепил внушительно. От радости, что девушка у него такая хорошая?! Или от досады, что они поссорились?! Не знаю, – она вздохнула, потом как будто чуть-чуть приободрилась, – Ничего, девочки, не падайте духом. Такие люди – исключение. Первый месяц, конечно, самый трудный. А позже уже и гости свои у вас будут, и японский подучите. Надо ко всему быть готовыми, но бояться не нужно.
– А как не бояться, когда сидишь с иностранцем и не знаешь его языка. Да и о чем говорить с чужим человеком? – развела руками Ольга.
– Ну, конечно, девочки, если вы будете сидеть сложа руки и молчать, к вам никогда не будут ходить люди. К примеру, приходит гость после работы. Он ждет, что ты будешь ему сочувствовать. Вот ты и говоришь ему: «Бедненький, устал? Ну отдохни, отдохни». Делаешь ему коктейль, виски со льдом, и предлагаешь выпить. «А песенку ты хочешь спеть?», – ласково говоришь. И подаёшь ему каталог караоке. Это неважно, что он пытается как будто незаметно погладить тебя по коленке. Не важно, что тебя это злит и плакать хочется. Тебе нужно ему улыбаться, смотреть на него влюбленными глазами и держать его за руку. А скажет он тебе какую-нибудь пошлятину по поводу отеля и будет спрашивать, когда ты будешь к этому готова, ты ему с той же сладкой улыбкой отвечаешь: «Ой, прости, я так плохо знаю японский. Не понимаю, о чём ты говоришь».
– Ну как же терпеть все это?! – со злобой сплюнула Ольга.
– Да терпим, куда деваться. Мы с Маринкой в последнее время каждый день после работы сядем, наплачемся и тогда спать идем. А Лена вроде ничего. Смотрит на нас и удивляется.
– А что ты сюда поехала? Из-за денег? Ты не знала, что будет так трудно? – спросила я.
– Я ни о чём не думала. Уехала и всё. Не могла больше оставаться дома. Папа умер от рака, и почти одновременно мой парень бросил меня. Я думала, тронусь умом. Когда я сюда приехала, мне сразу стало легче. Дома было совсем невыносимо.
– Я тоже бежала сюда от любви, – сказала Ольга, – Я знаю, что не смогу его бросить в России. А сюда приехала, и всё, как бы меня ни тянуло к нему, я не смогу его увидеть. А за полгода, наверно, что-нибудь изменится. Станет легче.
– А что? Отношения плохо складывались? – полюбопытствовала Наташа.
– Андрей женат. Перспективы никакой. Надо перетерпеть, отвлечься, – сказала Ольга со вздохом, – Ты, Наташа, говоришь, что уехала оттуда, чтобы не плакать. Но ведь и здесь ты плачешь.
– Здесь я плачу от усталости и унижения. А там плакала от безысходности. От того, что ничего нельзя было изменить, – сказала Наташа горько.
– Появился у тебя здесь друг? Есть, кому поплакаться? – спросила я.
– Да где же я друга найду? В клубы в основном старики ходят. Им ведь охота полапать молодое тело. Да ещё и европейку. Вдвойне интересно. А молодые почти не ходят. Они ведь и так могут знакомиться и проводить время с нормальными девушками, а не с какими-то хостесс, которые сидят с ними из-за денег. Зачем им это надо?
Повисла пауза. Мы мучительно переваривали всё услышанное.
– Оказывается, я почти ничего не знала об этой работе, – сказала я.
– Тебе и не за чем знать, – ответила Оля, – Ты же будешь петь.
– Да, я буду петь, – повторила я в тон Ольге.
Наташа перевела на меня свой усталый взгляд. Продолжительно посмотрела со скепсисом, слегка наклонив голову, и сказала с грустной улыбкой:
– Ну, значит, будешь петь.
Ответ этот был красноречивее всяких других слов. Мне стало не по себе. И снова в районе желудка зашевелился этот противный холод.
– Я спать хочу, – сказала я.
– Там постель, – Наталья указала на комнату с приоткрытой дверью.
– Спасибо тебе, Наташа. Держись. Удачи вам в новом клубе, – сказала я сочувственно.
– Я здесь телефон свой оставлю на телевизоре. Звоните, вдруг захочется услышать русскую речь. Ну, с богом, держитесь. Спокойной ночи, Саша, – сердечно сказала Наталья.
V
Я рухнула в постель. Ноги отекли и, казалось, налились свинцом. Я очень хотела спать, но не могла. Мне было страшно. Бешено колотилось сердце. Перед глазами стояло личико моей дочки. Я рыдала и с ужасом повторяла себе: «Боже, куда я попала? Куда я попала? Зачем я сюда приехала?».
– Ну почему ты думаешь, что она не будет здесь певицей? – спросила шёпотом Ольга Наталью, – У неё по контракту…
Наташа перебила:
– Мы тоже по контракту – танцовщицы. Да пойми же ты, Оля, нет им смысла за свой счёт покупать певице визу, билет на самолет в оба конца и платить огромные деньги за аренду этой квартиры. А квартира эта дорогая. Я-то много бараков перевидала. Этот бизнес только на том и построен, чтобы мужики ходили к хостесс. Ведь если не будет хостесс, клубы будут пустовать. А если не будет певицы, от этого никто не будет в убытке. Зачем им на певицу тратиться?
Я положила на голову подушку и заткнула уши пальцами. Какое-то время я только слышала, как гулко часто колотится моё сердце. Потом мне стало казаться, что я таю. А потом, будто кто-то заколачивает гвозди. Постепенно они стали резиновыми и незаметно переоформились в резиновые слова и влетали мне в уши. «Давай покурим», – говорили гвозди. «Давай, я курю очень редко», – отвечали другие гвозди. Что-то скрипнуло и захлопнулось. И резиновых гвоздей стало очень много. Они бились мне в уши, нагло стучали.
Я проснулась. Девушки волокли по полу свои тяжелые сумки, прощаясь на ходу с Ольгой, и Танака подгоняла их. Мне снова стало страшно, что я не дома. Я накрылась одеялом с головой, чтобы защититься от этого чужого пугающего мира. И снова подступили слёзы, но сон окутал сознание.
Звонок был навязчивым и липким. Я проснулась и поняла, что звонят очень долго. Рядом спала Оля. От требовательного орущего звонка выскакивало сердце.
– Кто это может быть? – спросила я Ольгу испуганно.
– Это Скоростная черепашка, – пробубнила она.
Когда я открыла дверь, Танака с улыбкой протянула мне пакет:
– Это еда. Вы, наверно, очень проголодались. Взгляни, нормальная еда для русского человека? – сказала она ласково и снизу вверх выжидательно посмотрела на меня.
Я увидела лапшу и салаты в маленьких упаковках.
– Спасибо большое. Вы так добры к нам, – сказала я, стряхивая сон.
– Пожалуйста, пожалуйста, – ответила она с улыбкой, и вышла.
Проснулись мы по привычке в девять утра. Нужно было спать до обеда, чтобы выстоять всю ночную смену, но город шумел, а утренние лучи назойливо били в глаза. Спать не хотелось. Я открыла выдвижную стеклянную дверь на балкон и увидела солнечный веселый город. Чистый теплый воздух ворвался в комнату, и на душе было радостно от этой чудесной летней погоды. Улетали мы уже из приунывшей замерзающей России. А здесь всё жило и благоухало. Я в пижаме вышла на балкон. С девятого этажа просматривалась огромная территория. Внизу, как рой муравьев, бегали маленькие люди и суетливо разгружали грузовик с большими коробками. Похоже, это был какой-то склад. В последствии этот звук открывающихся дверей грузовика всегда будил меня в двенадцать дня и со временем стал таким привычным, как если бы это был сигнал будильника. Чуть подальше простиралась большая, весёлая, разноцветная детская площадка. Она пустовала. Только мужчина с пекинесом, рвущимся с поводка, пересёк её по диагонали. Кто-то с балкона этажом ниже радостно крикнул: «Охаё-ё!»
Ольга сонная вышла на балкон с одним прищуренным глазом:
– Мы совсем не поспали, – сказала она.
– Поспали три часа, – ответила я.
– Это не считается.
По трассе медленно проезжала машина с рупором. Из рупора очень громко доносился женский голос, говорящий с расстановкой и, как нам показалось, с преувеличенно-значительными интонациями.
– Ну вот, начинается! – ворчливо сказала Ольга.
Я уставилась на нее:
– В смысле? Ты понимаешь, что там говорят?
– Да тут понимать нечего, – недовольно процедила она, – Зомбирование. Видишь, даже тут какая-то пропаганда. Я думала, цивилизованная страна. Цивилизованная-то – это само собой. А туда же, вот так!
